Истории ненаписанных песен

Те четыре дня были кошмаром. Незаметным, которого вроде и нет, но который незримо пронизывает атмосферу. Сакура считала минуты, стараясь не оборачиваться на колючие взгляды, вонзавшиеся в спину, словно иглы. Все молчали. Кизаши, по словам Хинаты, был зол и рассержен, и Сакура старалась не попадаться ему на глаза. Рин на это устало качала головой, не оспаривая ее решение избегать его. Оно оттягивало бурю, но не меняло того факта, что этот разговор обязан состояться. То, что от заключения брака Акасуна не собирались отказываться, было выяснено еще в первый день. И, судя по глазам отца Сасори, переполненным холодным гневом, теперь он сулил Сакуре не просто ад, а что-то куда более страшное. И Харуно с испугом ощущала нетерпение. Чем больше проходило времени, тем сильнее она ждала побега, шанса уйти. Границы Конохи стискивали ее со всех сторон, а окружающие ждали ее поступков, которых Сакуре так не хотелось совершать. Она должна была подчиниться, но ей хотелось воли: мелких волн, лижущих ноги; широкого неба, свободного, под которым она могла бы поступать так, как сама считает нужным; прикосновений Наруто, его улыбку, такую же, как четыре года назад, и никаких правил, мнительного правительства и войны. Сакура устала от взглядов и шепота за спиной, ран Наруто и смерти. Она устала от накаленной обстановки и обязательств, несчетных обязанностей и измученных серых лиц вокруг. Ей хотелось оказаться где-то далеко, уйти и бросить все, как бы это ни было подло, какой бы ни было это трусостью, какой ни казалось низостью. Сакура понимала, что это неправильно, что ее мысли неуместны и глупы, что она сама должна их выкинуть из головы, должна бороться и хотеть бороться. Но ей не хотелось. Ее жизнь в Конохе казалась исчерпавшей себя. Все ее мечты и идеалы как истории ненаписанных песен, потерянных где-то в мыслях своих авторов. Все, что она сочинила и любила, трещало по швам, а сама она должна стать Акасуна, навсегда потеряв свободу. И в этом ее предназначение? Быть певчей, по изначальному замыслу должной представлять собой силу и гордость женщин? Да и кто она сама? Уверенная, мудрая, всегда знающая, как поступить верно и где искать ответы? Какая она певчая, если не может защитить тех, кого любит? Если она не может спасти Наруто, если ее ноги кровоточат, застыв в капканах обязанностей? Кто она такая, чтобы кого-то спасать? Сакуру пробирала дрожь от собственных мыслей и помыслов. Она не оборачивалась на взгляды за спиной, не слышала тяжелого вздоха Наруто, когда кто-то называл его проклятым безумцем, хотя пропустила эти слова сквозь собственную кожу, заставляя, как ядовитыми чернилами, затечь в кровь и пронизать ее насквозь. Она не обернулась, когда кто-то назвал ее чокнутой «бабой», забывшей, где ее место. Сакура не слышала крика отца, обещавшего ее посадить на цепь. Девушка лишь скользила сквозь серую массу, смотревшую ей в спину осуждающими взглядами. Да, ее все осуждали, но Сакура научилась не слышать. Она замыкала свой мир на мертвой матери, Наруто, Рин, Ино и Хинате, принципиально оставляя место для Какаши, которого она вспоминала вечерами с его уроками, и небольшое, совсем крохотное, с которого можно в любую минуту свалиться в бездонную пропасть, – для Саске. Она не простила, но могла понять совершенные им поступки, и ей было его несколько жаль. Сакуре, если честно, было все равно, убьет ли ее Саске, разорвет ли на куски перед кланом, сожжет заживо в огне иллюзий. Наруто волновал ее больше. Им было наплевать, умрут или же останутся, чтобы еще прожить один мучительный, отвратительный день, от которого уже никакого проку. Они цеплялись друг за друга, обесценив себя самих. Сакуре казалось это сюжетом какой-то старой, невозможной и фантастичной книги о любви, но понимать, что эта самая любовь случилась с ней, было тошно. Ей казалось безумно идеализированным то, что они создали из их отношений, но вместе с тем, она считала, что иначе и быть не могло, что они бы все равно к этому пришли. Была война, или ее не существовало, погибла ли семья Наруто, не проснулся ли отец. А может, все вообще сложилось бы по-другому, если бы они не подслушали разговор старейшин или просто не пришли к Хатаке, чтобы тот не произнес заклинание, скрывшее их от чужих глаз, смывшее их след, но нанесшее беду и смерть на него самого? Их бы нашли и убили, сожгли в горсти пепла. Но тогда они бы все были живы: и Какаши, и Мебуки. Сакура не узнала бы, что значит столкнуться с рушащимися ожиданиями и разочарованием в отце, разбитых вдребезги детских идеализированных желаний. Она умерла тогда, желая жить и веря, что после все будет лучше – сейчас Харуно считала, что для нее это была бы лучшая смерть. Но у нее не было шанса изменить историю и вернуться в прошлое, зато были безграничная усталость и въевшееся в кожу разочарование, которое ей придется хоронить с собой в одной могиле. Если бы Сакура только знала, она никогда не полюбила бы Наруто, не поцеловала его перед вечером восстания, не мучилась их редкими поцелуями и цепями ее чувств, не терзала бы их обоих и ему не позволила себя любить. Он бы забыл, ему бы не было больно. Они, вероятно, были бы друзьями, если все сложилось так, и никакой двусмысленности в жестах, никаких недомолвок и необдуманно глупых поступков, слов, о которых вспоминаешь, когда ничего другого в голове не находится. Может, все оказалось бы по-другому, но, так или иначе, когда началось нападение, Сакура, истомленная собственными мыслями, кинулась в битву, потому что не могла иначе. Она примкнула к одному из отрядов, что шел впереди всех. Он слишком маленький, чтобы гарантированно отбить атаку, но Сакура приказала им не унывать, на что бойцы неуверенно закивали головами, не веря до конца, что им удастся победить. Она первая убила одного из Учиха, первая замарала руки кровью и только потом заметила, что была единственной девушкой в отряде. А было ли это важно? Кровь лилась и лилась, пачкая Сакуре рукава. Она была неуловима в бою, и атаки врагов проходили вскользь. Харуно убивала автоматически, и с каждой раной в чужом теле ей становилось легче. Будто что-то в ней окончательно доломалось и заглохло. Она возводила стены, укрываясь от огня, металась между высоких фигур, стремясь не смотреть в алые глаза. Сакура сражалась, проскальзывая сквозь отряды и разваливая их изнутри. Кажется, она даже пересеклась с Наруто. Они соприкоснулись плечами, и Узумаки взглянул на нее украдкой. И одного взгляда хватило ей, чтобы понять, почему Наруто всегда умел убивать. Узумаки криво улыбнулся, смотря на ее красные от крови руки. Он шепнул ей фразу, едва не потерявшуюся в общем звоне оружия: «Не поможет». И этих слов ей хватило, чтобы понять, почему она сама оказалась здесь. Меч в руках чуть не выпал из ослабевших на секунду пальцев, но Сакура заставила взять себя в руки и в следующий момент пронзить клинком очередного врага. Когда она обернулась, резко тряхнув головой, тем самым убирая с лица мешающиеся пряди волос, Наруто уже не было рядом.

***

Когда все закончилось (Сакура пропустила момент, когда сражение начало идти на убыль, так что его окончание свалилось на нее как снег на голову), она побежала к госпиталю, переступая через мертвые тела. На нее резко накатила бешеная усталость и открылась пара свежих порезов на руках и бедре, но что-то щадило ее – никаких глубоких ранений и травм, которыми же, наоборот, щедро наградила битва других бойцов. Зайдя в госпиталь, Сакура начала лечить тех, кто только попадался ей под руку. Она старалась помочь, чем могла, и, кажется, никто не заметил ее присутствия. Только медсестры испуганно смотрели на ее рваную из-за ударов мечей одежду, красные рукава и полубезумный блеск глаз, но ничего не говорили. Только Хината, нашедшая ее среди толпы народа, поймала и начала лечить ее порезы, не задавая лишних вопросов. Сакура слабо морщилась, слыша ее редкие слова, как сквозь призму тумана. До нее дошла лишь одна из последних фраз девушки, уже почти оставившей попытку достучаться. — Что же ты делаешь, Сакура? В голосе уже никакого желания допытываться, только что-то тусклое, отдаленно напоминающее страх. Сакура с задержкой ответила, без всяких всхлипов и надрывов, обыденных в этих словах: — Я не знаю, Хината. Хьюга молчала, залечивая рану на бедре. Судя по тому, сколько та с ней возилась, она была глубже, чем думала Сакура. — Иди к Наруто, – спустя несколько минут молчания сказала Хината, отнимая руки. Она выглядела усталой, пальцы немного дрожали. Хьюга почему-то перевела тему, нервно улыбнувшись и опираясь на стену: – Хорошо, что рана не задела ничего важного, хотя была глубокой. Не понимаю, как ты могла с ней ходить… — Что с Наруто? – перебила ее Сакура, хватая за руку и крепко сжимая запястье. Хината изумленно и заторможено уставилась на нее, а затем, немного подумав, положила свободную руку на ладонь Сакуры, заставляя расслабить хватку. Хьюга тихо сказала: — Его ранили. Рана на груди, серьезная. Была повреждена пара ребер. Я проследила, чтобы его лечили лучшие, так что можешь не беспокоиться. Он слаб, но спустя некоторое время будет в порядке. Побудь с ним. Думаю, ему станет легче. — Спасибо, – прошептала Сакура, коротко, но искренне и тепло обнимая Хинату, тут же отстраняясь. — Палата двадцать восьмая. Иди. Сакура кивнула, направляясь к коридору, еще пару минут чувствуя на себе пристальный взгляд Хинаты. Харуно пообещала себе еще раз поблагодарить ее, когда представится случай, более удобный для них обеих. Тогда она скажет все, что у нее накопилось, и то, что считала важным, но никогда не произносила вслух.

***

Сакура быстрыми шагами шла по широкому и длинному коридору. Палата Наруто была самой отдаленной, к тому же и одиночной – редко кому удавалось туда попадать, только самым известным и богатым бойцам (хотя какому богатому человеку заблагорассудится погибнуть среди неровных строев полка?), но Узумаки по-своему на нее везло. Как правило, его лечила Сакура, и в случае тяжелых ран она старалась выбивать ему место в двадцать восьмой. Он не задерживался там никогда надолго: Наруто быстро поправлялся, и даже без лечения Сакуры его раны стягивались лучше обычных. Коридор был пустым и казался безжизненным, но надрывные крики боли, заглушенный плач из палат возвращали к пониманию, что в госпитале обычно горит костер жизни. Где-то были слышны крики медсестер, командные и резкие, но сквозь них пробивались и другие – слабые, нежные и замученные, утешавшие и молившие не плакать. — Дружище… Слышишь, я его убил? Слышишь? Все нормально, а теперь просыпайся, придурок чертов! Сакура на секунду остановилась у двери. — Отпустите его тело. Ваш друг мертв, сердце остановилось… — Так запустите вновь! Ведь кто-то смог, ее там звали… —…Нохара Рин, – тихо закончила Сакура, но ее голос утонул в тысяче других. Она почти прикоснулась к ручке двери, чтобы войти в палату, но тут дверь распахнулась сама. Харуно прислонилась к стене, отстраненно наблюдая за тем, как из палаты вывозили тело. Обугленное, с наполовину торчащей костью у обрубленного запястья с запекшейся кровью, через секунду укрытое серой тканью простыни. Тут бы она ничем не помогла, Рин бы не помогла. Никто не помог бы, но от этого Сакуре было еще горше. С ней кто-то поздоровался, но она ничего не слышала. Смотрела на мертвое тело, а плач друга умершего отвратительной заевшей мелодией застревал в ушах. Сакура с силой стиснула руки, сжимая пальцами до хруста. Она закрыла глаза, не желая смотреть вслед уходящим санитарам. — Нравится? Харуно подумала, что ослышалась. Пару раз сморгнув, она посмотрела в сторону, оттолкнулась от стены локтем и выпрямилась. — Я не думаю, что сейчас подходящее время для выяснения отношений, Сасори. Она, честно, не ожидала его увидеть сейчас. Просто не была к этому готова, не знала, что должна сказать. Сейчас у нее не было желания придумывать красивые фразы, прятать свое раздражение и отвращение за ненужными словами в попытке хоть как-то выкрутиться и спасти свою судьбу, как-то оттянуть подступающие события. Сейчас ей попросту было все равно. Никакой тяжести от мыслей о грядущем. Пустота, которую Сакура отчаянно гнала, все не желала уходить. Харуно хотелось разрыдаться или просто безвольно осесть на пол, но что-то не позволяло ей этого сделать. Сасори смотрел на нее похожим взглядом. Его уцелевший глаз сверкал во тьме торжествующе и по-своему устало. На белке виднелись редкие кровеносные сосуды. Акасуна специально повернул голову немного боком, чтобы лучше разглядеть Харуно. Повязку на его лице затемняло освещение, делая более блеклой неестественную белизну его бинтов. Его одежда была более простой, а и из оружия у него был только один кинжал в ножнах возле голени и катана. Сам Сасори на ногах стоял не слишком крепко, что еще более поражало Сакуру. Он наверняка не в состоянии сражаться, так зачем пришел, вероятно осознавая, что при желании Харуно уложит его на лопатки, не прикладывая особых усилий, или сделает что-то еще более худшее? — Я предполагаю, ты каким-то образом раздобыла для своего любимого Наруто противоядие. Что ж, нам же лучше. – Сасори направился к ней несколько слабой, нервной походкой. Он немного улыбнулся, одаривая Харуно уничтожающим взглядом. — Не приближайся. – Сакура предупреждающе положила руку на меч, несильно сжимая рукоять. — Думаешь, остановишь? Ты не сильнее меня после своих развлечений на поле боя сегодня. Понравилось убивать? — Я предлагаю тебе высказать, зачем ты здесь, и более не занимать мое время. Сакура без особого труда различила в голосе Сасори и его намерениях попытку спровоцировать ее. Нападение певчей на своего беззащитного жениха чем не превосходная тема для сплетен? Харуно знала, что ее выставят преступницей, предавшей законы любимой деревни, которую ранее она защищала, стоит ей только сделать один неверный ход в этой комбинации. Акасуна явно надеялся сыграть на ее эмоциях, зацепить за больное, вытащить из нее слова и нужные ему поступки без особых усилий и выйти чистым. — Вот как. То есть, тебе неинтересно узнать, что тебе передавал твой отец? Сасори явно понимал, куда нужно давить. Сакура вздохнула скорее раздраженно, чем грустно. — Ты все равно расскажешь мне, хочу я того или нет. Сасори усмехнулся, кривя губы. — Он давно рассказал нам, кто такой Узумаки. Мы сотрудничали последние полгода, так что я не был удивлен тем, что наши кланы пошли на объединение. Не думаю, что твоего отца волнует, что будет с людьми Харуно. Ему куда интересней разработка проекта детей-убийц, чья сила не поддается контролю. Этот проект заглох давно, но в годы войны у нашего клана обрел популярность. Мы сейчас готовим места для первого потока детей. Самых способных из них пустим в бой с Учиха. При должном подходе мы сможем закончить войну быстрее, чем могли бы без них. — Ни один из этих детей силой не сможет сравниться с потомком Узумаки. Вы и ваш клан довольно самонадеянны, если думаете, что сможете контролировать их. На получение приемлемого результата уйдут годы. Не думаю, что ваша затея возымеет какой-то успех. Так что там хотел передать мой отец? Сакуре почему-то было легко лгать, накидывать на лицо маску безразличия, превосходно сидевшую на лице. Ей было сложно реагировать на что-либо, а эмоции приходили запоздало, толком не позволяя себя прочувствовать. Все слова Сасори словно прошли сквозь нее, не задержавшись ни на минуту. Сакура не знала, насколько правдивы были его слова насчет отца, но понимала, что факты говорили об этом даже без его участия. С Акасуной-старшим у Кизаши были всегда неплохие, почти товарищеские отношения, если их можно таковыми назвать. А отсутствие отца дома, странные доводы... «Я уже ничему не удивляюсь», – подумала Сакура, смотря на Сасори, словно сквозь толщу воды. Ее не смущал его взгляд, строгий, будто он собирался отчитать ее как шаловливого ребенка, сбежавшего играть на улицу вместо занятий. — Он просил передать, что ты должна немедленно вернуться домой и собрать вещи. Там тебя будут ждать люди из клана Акасуна. Наруто перейдет в нашу собственность для экспериментов и различных разработок. Тут Сакура рассмеялась, как сумасшедшая. Она прижала ко рту ладонь, пытаясь утихомирить свой смех и успокоиться. Ее глаза хищно сверкнули, играя полутонами безумия в своих изумрудных цветах. — Ты думаешь, что сможешь заставить меня подчиниться? Я никогда не покорюсь и не позволю забрать у меня Наруто. – теперь она стала немного серьезней, а в голосе появилась ощутимая тень угрозы. – Вы не прикоснетесь к нему. Даже если это будет стоить мне жизни. — Сколько самоотверженности. И за что же ты так любишь его? Неужели он так много раз брал тебя, что ты готова лечь из-за него под телегу? – Сасори шагнул к ней, прижимая за горло к стене. Цепкие пальцы быстро нащупали артерии под тонкой кожей, с силой впиваясь и оставляя красноватые следы. – Поверь, Харуно, если я захочу, то возьму тебя прямо здесь. Запихаю в палату и заставлю орать, криками срывая горло. Все будут слышать это и понимать, кто теперь твой хозяин… Пальцы раненой руки опустились вниз, к бедру Сакуры. Та едва дышала, силясь освободиться от захвата. Пальцы Акасуны дрожали: судя по всему, рука не совсем хорошо его слушалась, однако все же медики хорошо поработали, латая его. — Ты сломаешься. Будь в этом уверена, грязная… —…Сука? – просипела Сакура, чувствуя, как жесткие пальцы Сасори приподнимают край рубашки и жадно, резко прикасаются к ее коже. От этого ощущения Харуно едва не выворачивает, но вместе с тем чувство отвращения дает толчок к сопротивлению. Сакура не в том состоянии, чтобы нормально ответить на его действия, но она еще в себе, чтобы дать ему кое-что понять. – Ты не на ту напал, друг. Сакура дернулась со всей силой, на которую только была способна. Покрепче сцепила зубы и вырвалась, прижимая руку к шее, пытаясь восстановить дыхание, окончательное сбитое, неровное. Акасуна смотрел на нее с неприкрытым презрением. Его пальцы схватили ее лицо, приподнимая за подбородок. — Жизнь в клане Акасуна отучит тебя сопротивляться. Он попытался заставить ее встать, схватив ее за плечо, но Харуно вывернулась, теперь уже сама отталкивая Сасори к стене. Она прошипела, словно змея, наклонившись к его лицу и прочертив дорожку кончиками пальцев до уцелевшего глаза: — Ты уверен? Она сейчас была мало на что способна, но одно заклинание, не слишком сильное, но действенное, помнила хорошо. На ее пальцах засверкал слабый зеленый свет, а губы зашептали древние слова. Сакура слабо понимала, что творила. Она была настолько обозлена попытками Сасори унизить ее, угрозами в адрес Наруто, что ей уже было наплевать на собственную человечность и моральные устои, оставившие ее и впитавшиеся в стены, которые будто смотрели на Сакуру несуществующими глазами. Харуно прошептала еще пару слов, завершая заклинание. Яркая зеленая вспышка ослепила ее и отбросила к стене. Сакура закашлялась, прижимая руку к горлу, которое сдавило неприятным спазмом, затем медленно подняла взгляд. Она непонимающе смотрела, как Акасуна несмело вытянул руку вперед, будто пытаясь ощупать пространство. А потом до нее дошло. — Я прокляла. – Сакура в ужасе прижала руку ко рту. У нее кружилась голова, запоздало подкидывая воспоминания. «— Какаши-сенсей, а проклятья? Сакура оторвала взгляд от книги, которую ей протянул Хатаке. В ней упоминались различные виды магических связей, и пара строк описывала проклятья, но не давала четкого определения, как их наложить и каково их действие. Какаши немного помедлил с ответом. — Это очень древняя форма магии, – похоже, он старался объяснить Сакуре как можно понятнее, – одна из самых опасных и злых. Проклятья рождаются из ненависти и злобы, худших твоих чувств, обретая форму даже в безобидных и простых заклинаниях, накладывая тот эффект, на который ты даже не рассчитывала. Ты можешь лишить человека зрения, слуха, оставить калекой, убить, даже если твое заклинание рассчитано совсем на другое. — Это значит, что я не властна над своими заклинаниями? – Сакура все равно не до конца поняла суть. Подвластны ли проклятия воле или нет? — Все зависит от тебя. Если осознанно желаешь нанести проклятье, то наносишь. Если не желаешь, но душой хочешь человеку смерти, сильнее, чем чего-то еще на свете – магия может выйти из-под контроля. Поэтому и важна холодная голова при сотворении заклинаний. Поняла? — Да. Только… Вы не сказали, возможно ли снять проклятье. Какаши чуть усмехнулся чему-то своему. — Почти невозможно. Только если умрешь». Глаз Сасори затянуло белой пленкой, скрыв радужку и черный зрачок. Она лишила его зрения не на год, как хотела. Она ослепила его на всю жизнь, и Акасуну ничто не спасет. — Что ты сделала, дура? Сакура увернулась от его руки и побежала в палату Наруто, оставляя Сасори в коридоре одного, стараясь не слышать его крика и того, как он звал кого-то на помощь. Она вошла к Узумаки пустая, будто лишенная почвы под ногами. У нее дрожали руки то ли от слабости, то ли от того, что она сотворила. Голова дико разболелась, и теперь Харуно уже ни на что не была способна. Она смотрела на свои пальцы и вспоминала, что минуту назад желала Сасори умереть на месте. Как настоящее чудовище. Как чертов монстр, которым себя считал Наруто. Сасори не проживет долго. Он не сможет быть воином, клану Акасуна такие не нужны. Его выбросят, как ненужную вещь, выкинут на улицу, где он будет умирать долго и мучительно. Но для начала ее попытаются убить. Она подписала всем приговор. — Сакура-чан? Сакура подняла голову, осоловело посмотрев на Наруто, лежавшего на койке. Его грудь была туго стянута бинтами. Он попытался подняться, увидев Харуно, но та в пару шагов оказалась возле него и приказала лежать, не двигаясь. Наруто устало, но пристально заглянул ей в лицо, сразу поняв: что-то случилось. — Что произошло? — Наруто, я расскажу потом, у нас есть пара часов. Я знаю, тебе плохо, но у нас нет другого выхода. Скоро за нами придут. На их палате висело надежное скрывающее заклинание. Похоже, Хината позаботилась. Неужели что-то подозревала? — Расскажи сейчас. Его голос был тихим, сонным. Наруто был слишком истощен, чтобы воспринимать информацию. Сакура села рядом, беря его руку в свою ладонь и крепко сжимая. — Нет. Спи, потом все расскажу. Все равно долго слушать не сможешь. Она погладила его по щеке, ложась рядом. Сакура что-то зашептала, но Наруто уже ничего не слышал, против своей воли проваливаясь в тяжелый сон. Харуно коротко прильнула к его губам, тут же отстранившись. — Я знаю, ради чего это делаю, – прошептала Сакура, не обращая внимания на крики Сасори и санитаров в коридоре.