moment of magic

      Утром Люк открыл глаза только потому, что в комнату вошла молоденькая служанка, чтобы затопить камин. Она стояла на коленях возле камина, с шумом выгребая из него золу, и Люк лежал и смотрел на нее несколько секунд, потом стал осматривать комнату. Он никогда не видел такой комнаты, которая показалась ему очень странной и мрачной. Стены были покрыты ткаными обоями, на которых был изображен лесной вид. Там были фантастически разодетые люди под деревьями, а в отдалении виднелись башни замка. Там были охотники, дамы, собаки, лошади, и Люку казалось, что он тоже в этом лесу вместе с ними. Из глубокого окна он мог видеть обширное отлогое пространство земли, на котором вовсе не было деревьев и которое очень походило на безграничное тускло-пурпурное море.       — Что это такое? — спросил он, показывая пальцем в окно.       Молоденькая служанка, Селина, которая только что поднялась на ноги, посмотрела в окно и тоже указала пальцем.       — Вон там? — спросила она.       — Да.       — Это степь, — сказала она с широкой, добродушной улыбкой. — Она тебе не нравится?       — Нет, — ответил Люк, — я ее ненавижу.       — Это потому, что ты к ней не привык, — сказала Селина, идя назад к камину, — Ты думаешь, что она слишком большая и голая? Но она тебе понравится.       — А тебе нравится? — спросил Люк.       — Конечно, — весело ответила Селена, вытирая каминную решетку. — Я люблю степь. Она вовсе не голая. Весной там чудесно, когда цветет вереск и дрок; тогда там пахнет медом и столько простору и воздуху, небо кажется таким высоким. А пчелы и жаворонки поют и жужжат, и шум такой приятный. О, я бы ни за что не покинула степь.       Люк слушал ее с серьезным, озадаченным выражением лица. Слуги, к которым он привык в Индии, были вовсе не такие, как Селина. Они всегда были раболепны и подобострастны и не смели говорить со своими господами так, как равные им. Они делали "салаам"*, называли их "покровителями бедных" и тому подобными именами. Индийского слугу не просили сделать то или другое, ему приказывали. Там не было обычая говорить слуге "пожалуйста" и "благодарю", и Люк всегда давал пощечины своей айэ, когда был сердит. ОН невольно подумал о том, что сделала бы Селена, если он дал ей пощечину.       Селина была полная, румяная, добродушная на вид девушка, но в ее манерах было что-то решительное и смелое, и Люк подумал, что она, пожалуй, ответила бы тоже пощечиной, особенно если ее ударил бы маленький мальчик.       — Ты странная служанка, — довольно высокомерно проговорил Люк.       Селина присела на корточки, держав руках щетку, и рассмеялась без всякого признака гнева.       — О, я это знаю, — сказала она. — Если бы здесь, в Ливерпуле, была настоящая госпожа, я бы никогда не могла быть даже второй горничной. Меня бы, пожалуй, взяли в посудомойки, но никогда не пустили бы в верхние комнаты. Я слишком простая и говорю по йоркширски. Но этот дом какой-то странный, в нем точно ни господина, ни госпожи нет, кроме мистера Стайлса и миссис Худ. Мистер Клиффорд не любит, чтобы его чем-нибудь беспокоили, когда он здесь, и он почти постоянно в разъездах. Миссис Худ по доброте своей дала мне это место. Она сказала мне, что никогда не сделала бы этого, если бы этот Ливерпульский особняк был как другие богатые особняки.       — А теперь ты будешь моей служанкой? — спросил Люк все тем же высокомерным тоном.       Селина опять начала чистить решетку.       — Я служанка миссис Худ, — гордо сказала она, — а она служанка мистера Клиффорда, но я буду убирать тут комнаты и немного прислуживать тебе. Только тебе много услуг не понадобится.       — А кто будет меня одевать? — спросил Люк.       Селина опять присела на корточки и уставилась на него; от изумления она опять заговорила с протяжным йоркширским акцентом.       — Разве ты не можешь одеться сам? — спросила она.       — Что это значит? Я не понимаю твоего языка, — сказал мальчик.       — О, я забыла, — сказала Селина, — Миссис Худ велела мне следить за собой, а то ты не поймешь, что я говорю. Так ты не можешь сам надеть рубашку?       — Нет, — почти с негодование ответил светловолосый мальчик. — Я никогда в жизни этого не делал. Меня всегда одевала моя айэ.       — Если это так, то тебе пора научиться, — сказала Селина, очевидно, не подозревая, что говорит дерзости. — Это не слишком рано. Тебе будет очень полезно самому ухаживать за собой. Моя мать всегда говорит, что не понимает почему это у важных особ дети вырастают небитыми дураками: ведь у них всегда няньки и их всегда моют и одевают другие, и гулять выводят точно щенят.       — В Индии все иначе, — презрительно сказал Люк. Он едва владел собой..       Но Селина ничуть не смутилась.       — Оно и видно, что иначе, — сказала она чувствительно. — Я думаю, это потому, что там такое множество чернокожих вместо порядочных белых людей.Когда я услышала, что ты едешь сюда из Индии, я подумала, что ты тоже чернокожий!       Люк сел на постели, страшно разъяренный.        — Что?! — воскликнул Люк. — Что?! Ты думала, что я туземец? Ты... свиное отродье ты!       Селина уставилась на него и вдруг вспыхнула.       — Кого ты бранишь? — сказала она. — Тебе не следует так сердиться. Сударю не следует так говорить. Я ровно ничего не имею против чернокожих. Когда про них читаешь в книжках, то они все такие религиозные; в книжках ведь сказано, что чернокожие люди тоже наши братья... А я никогда не видал      а чернокожих людей и очень обрадовалась, потому что подумала, что увижу близко хоть одного. Когда я пришла сюда утром, чтобы затопить камин,я подкралась к твоей постели и осторожно приподняла одеяло, чтобы поглядеть на тебя. И тут-что я увидела, — добавила она разочарованно, — что ты ничуть не чернее меня, несмотря на то, что ты такой бледный.       Люк даже не старался сдерживать своего гнева.       — Ты думала, что я туземец! Как ты смела! Ты и совсем не знаешь! Они не люди, они слуги, которые должны кланяться! Ты ничего не знаешь про Индию! Ты совсем ничего не знаешь!       Он был так взбешен и чувствовал себя таким беспомощным перед наивным взглядом Селины, и в то же самое время вдруг почувствовал себя таким одиноким, таким далеким от всего того, что он понимал и что понимало его, что бросился лицом в подушку и разразился рыданиями. Он так безудержно рыдал, что добродушная Селина даже испугалась и ей стало жаль мальчика. Она подошла к постели и наклонилась к Люку.       — Не надо так плакать! — стала она упрашивать. — Правда,не надо. Я не знала, что ты так рассердишься. Я вовсе ничего не знаю, как ты сказал. Прошу прощения, мистер. Перестань же плакать!       В ее странной йоркширской речи и спокойных манерах было что-то успокаивающее, дружелюбное, что хорошо действовало на Люка. Он постепенно перестал плакать и затих. Селина, видимо, почувствовала облегчение.       — А теперь пора вставать, — сказала она. — Миссис Худ сказала, чтобы я приносила в соседнюю комнату твой завтрак, обед и ужин. Там тебе устроили детскую. Я тебе помогу одеться, если ты встанешь. У тебя пуговицы на рубашке спереди, значит ты сможешь сам ее застегнуть.       Процесс одевания научил их обоих кое-чему. Селина часто застегивала своих сестер или братьях, но никогда не видела ребенка, который стоял бы неподвижно и ждал, пока кто-нибудь другой сделает для него все что надо, как будто у него самого не было ни рук, ни ног.       — Почему ты сам не надеваешь свои ботинки? — спросила она, когда Люк спокойно подставил ей ногу.       — Моя айэ делала это, — сказал Люк, уставившись на нее. — Там такой обычай.       Он очень часто говорил: "такой был обычай". Туземные слуги всегда говорили это. Если им приказывали сделать что-нибудь, что целые века не делали их предки, они с коротким взглядом отвечали: "Обычай не таков", — и каждый знал, чем это дело заканчивалось.       "Обычай был таков", что Люк ничего не делал сам, а только стоял и позволял одеть себя, точно кукла.       Раньше чем он был готов идти завтракать, он уже начал подозревать, что жизнь в Ливерпуле научит его многому, совершенно неизвестному ему: например, застегивать ремень и надевать ботинки, подымать все, что он ронял.       Если бы Селина была хорошо обученной, "настоящей горничной", она была бы более почтительной и услужливой и знала бы, что ей полагается убирать кровать, зашнуровывать ботинки, поднимать вещи, и класть их на место. Но она была простая деревенская девушка, которая выросла в коттедже в степи с целой толпой братьев и сестер, которым в голову и не приходило, что можно чего-нибудь не делать самим и не ухаживать за младшими детьми, которые только учились ходить.       Если бы Люк Хеммингс был таким ребенком, которого легко развеселить, болтливость Селины, вероятно, рассмешила его; но Люк возненавидел ее манер. Сначала разговор ничуть не интересовал его, но Селина стала прислушиваться к его речи.       — Если бы ты их всех видел! — говорила Селина. — Нас всех двенадцать человек и сын миссис Худ, а отец мой получает всего шестнадцать шиллингов в неделю. Трудно матери накормить их всех, скажу я тебе. Все дети целый день играют в степи, и мать говорит, что они толстеют от степного воздуха. Она говорит, что они, должно быть едят траву, как дикие пони. Сын миссис Худ - Калум, ему уже двенадцать лет, приучил молодую лошадку-пони и говорит, что она теперь его.       — А где он ее взял? — спросил Люк.       — Нашел в степи вместе с матерью, когда она была еще совсем маленькая. Он стал приручать ее, кормить хлебом, щипать для нее траву. и она так привыкла к нему, что ходит следом за ним и позволяет ему сесть ей на спину. Калум очень добрый, и животные любят его.       У Люка никогда не было никакого животного, с которым он могла бы играть, и ему всегда очень хотелось иметь его. Он почувствовал даже некоторый интерес к Калуму; а так как он никогда никем не интересовался, кроме самого себя, это, очевидно, было пробуждением доброго чувства.       Когда он вошел в комнату, в которой устроили для него детскую, то увидел, что комната похожа на ту, в которой он спал. Это была комната не для ребенка, а для взрослого человека, с мрачными старыми картинами на стенах и с тяжелыми старыми дубовыми стульями. На столе посреди комнаты стоял хороший обильный завтрак. Но у Люка всегда был очень плохой аппетит, и он равнодушно взглянул на первое блюдо, которое Селина поставила перед ним.       — Я не буду это, — сказал мальчик.       — Не хочешь кашу?! — недоверчиво воскликнула Селина.       — Нет.       — Ты не знаешь, какая она вкусная. Положи немного патоки или сахару.       — Я не хочу, — повторил Люк.       — Вот этого я уже не могу переносить, — воскликнула Селина, — чтобы понапрасну портили хорошую провизию! Если б за этим столом сидели наши дети, они бы его за пять минут его очистили!       — Почему? — холодно спросил Люк.       — Почему? — повторила, как эхо, Селина. — Потому, что у них почти никогда в жизни не было полных желудков. Они всегда так голодны, как детеныши ястреба.       — Я не знаю, что значит быть голодным, — равнодушно произнес светловолосый.       Селина с негодованием поглядела на него.       — Ну, тебе бы очень полезно было бы испытать такое, — откровенно сказала она. — Я терпеть не могу людей, которые только сидят да смотрят на вкусную еду. Как бы мне хотелось, чтобы все, что ту на столе, в желудках у Калума, и Дарьи, и Энди, и у всех остальных!       — Почему бы не отнести все это им?! — посоветовал Люк.       — Это не мое! — гордо ответила Селина. — И сегодня не мой выходной день. Мне дают отпуск только раз в месяц, как и все остальным, и тогда я ухожу домой и помогаю матери убирать, а она отдыхает.       Люк выпил немного чаю и съел кусочек хлеба с вареньем.       — А теперь оденься потеплей и иди на улицу, — сказала Селина. — Тебе это будет очень полезно и поднимет аппетит.       Люк подошел к окну. Он видел сады, дорожки и большие деревья, но все это имело какой-то тусклый зимний вид.       — Зачем мне идти на улицу в такой день?       — Если не пойдешь, то придется остаться в доме, а что ты здесь будешь делать?       Люк осмотрелся вокруг; делать было нечего. Когда миссис Худ устраивала детскую, она не подумала о развлечениях. Пожалуй, лучше было бы выйти и посмотреть сады.       — Кто пойдет со мной? — спросил он.       Селина уставилась на Люка.       — Ты пойдешь один, — ответила она. — Тебе придется научиться играть одному, как играют другие дети, у которых нет сестер и братьев. Калум уходит в степь один и целыми часами играет там. Оттого-то он и приучил пони. В степи есть овцы, которые его знают, а птицы прилетают к нему и едят из его рук. У нас хотя мало еды, но он всегда прячет кусочек хлеба для своих любимцев.       Напоминание о Калуме заставило Люка принять решение и выйти, хотя он и не осознавал этого. Если в садах не было пони и овец, то, вероятно, были птицы, которые не похожи на птиц в Индии, и на них, быть может, стоило поглядеть.       Селина принесла ему куртку, шапку, и пару теплых ботинок и показала дорогу вниз.       — Если ты обойдешь вон там кругом, то придешь к саду, — сказала она, указывая на небольшую калитку в огороде. — Летом там уйма цветов, но теперь ничего не цветет. — Она, казалось, с минуту колебалась и потом добавила: — Один из садов заперт. Там уже десять лет никто не бывал.       — Почему? — невольно спросил мальчик. Кроме сотни запертых дверей в доме оказывалась еще одна запертая калитка.       — Мистер Клиффорд велел запереть его, когда его жена умерла так внезапно. Он никому не позволяет входить туда; это был ее сад. Он запер калитку, вырыл яму и закопал туда ключ... Миссис Худ звонит — мне надо бежать.