Осколки памяти.

Ночью в пустыне холодно. Холодно не так, как где-то еще, а именно - как в пустыне. Ни добавить, ни отнять. Кажется, остывает всё. Камни, песок, плоть на камнях и в песке, даже чувства... Нет, не остывают, они словно уходят на пик. Или все, или ничего. И нет никакого "посередине". После перехода болят колени и ломит поясницу так, словно ее собаки жрут заживо. Двалин сидит, привалившись спиной к камню, и думает. Там, где-то невообразимо далеко, в другой жизни, есть Уве, есть Костя, есть Торин, но сейчас точно не о нём. Уве... вот, вроде бы, только имя, а вспоминаются тонкие запястья, его лодыжки на своих плечах… а потом мысли как-то вдруг перекидываются на Костю. Надо же было им так… встретиться! А ведь мальчишки наверняка сейчас вместе… два одиночества, встретившись, так просто не расстанутся. Они словно созданы друг для друга – тонкие, звонкие, оба – любители погрустить… - А что мы? - думал Двал. Они были вместе с Уве уже полтора года, знали друг друга и того дольше, но сошлись как-то вдруг... Двалина всё время не покидало ощущение, что между ними чего-то не хватает. Не кого-то, конечно, а именно чего-то… Два усмехнулся про себя: любви? Нет, это место в его сердце было занято давно и прочно. Они никогда не обсуждали с Уве эту тему. Просто Уве знал. Знал всё от начала и до конца, как и Двалин про... но это уже не важно: не его, значит, и трогать не стоило. И Уве поступал также: молча принимал всё, как есть. А конкретно: знал о том, что Двалин всю свою жизнь жил «с оглядкой». Не реже раза в день он думал: «Как там Торин?» Эта мысль стала такой же неотъемлемой его частью, таким же рефлексом, как необходимость есть или спать. Конечно, можно было отложить эти потребности на потом – но рано или поздно всё равно придётся их удовлетворить, иначе просто сдохнешь… так же и без мыслей о Торине он жить не мог – воздуха не хватало. Будут ли они когда-либо вместе, он не знал. Разве что, какой-нибудь необъяснимый катаклизм сведёт их, сдвинет, как два края пропасти, что глядят друг на друга веками – но никак не сойдутся. Насчёт ребят Двал был более спокоен: они похожи, как две ветки от одного ствола, да и времена сейчас другие – нет нужды прятаться, скрывать ото всех свои чувства. Сам Двал, кажется, так привык скрывать, что и от самого себя теперь скрывал. Вот, вроде бы, рад за Уве – что тот не один, что не так холодно ему будет этими ноябрьскими ночами – но и ревность никуда не денешь… ведь не один день они уже вместе, сколько раз ссорились-мирились, сколько раз будили друг друга от ночных кошмаров, сколько вместе съедено-выпито… особенно выпито. Когда Двал возвращался с очередной миссии, он ел мало… А Уве просто был рядом: подносил стакан, держал за руку, менял мокрую от пота или слёз постель, и Двал был ему благодарен за это. Просто за то, что тот был рядом. Молча. Без одобрения или порицания, он просто был. И сошлись-то как-то нелепо, иначе и не скажешь. Просто после почти пяти лет совместной службы Уве не прошел санацию. То есть, пройти-то прошел, но в связи с проблемами со здоровьем был переведен на кабинетную должность. У него были и более близкие друзья, чем Двалин, но в тот вечер Уве позвонил почему-то именно ему: - Двал, здорово! Выпить хочешь? - А что, повод есть? - Повод есть всегда, но сегодня есть причина. И Двалин согласился, хотя пить особо не хотелось, но "причина" - это причина. Уве всегда казался ему похожим на странную механическую игрушку, что-то вроде богомола-трансформера. Ему частенько приходилось слышать, как парня сравнивают с кошкой, и он каждый раз удивлялся людской слепоте. Кошки не бывают такими "натянутыми", угловатыми, они не движутся так рвано, не замирают в неподвижности после череды шагов. У кошек нет брони. Пусть хрупкой, какой-то призрачной, но словно бы кожей ощутимой брони того, кто пытается отгородиться от мира. Отгородиться любой ценой. В набитом до отказа пятничном пабе Уве ухитрился тогда занять целый столик, на котором уже стояла и бутылка виски и четыре пинты темного пива, для "разгона". - Кто-то еще будет? - Нет, не хочу. - Так что за причина? - Отвоевался. - Это как? - Сказали, переводят "на кабинет". - Это хорошо или плохо? - Не знаю пока. Лицо в полумраке кажется белой шершавой маской, глаза черные, пустые, смотрят в никуда - и офицеру становится не по себе. От взгляда, от неподвижности, от вида бледных длинных пальцев с ухоженными ногтями, медленно, плавно поглаживающих холодный бок кружки. - А почему со мной? - вопрос срывается с языка, и Двал уже готов обругать себя за бестактность, когда слышит ответ: - А потому что тебе на меня насрать: есть я, нет меня - какая разница? Двал молча открывает бутылку и разливает виски по бокалам: - А тебе на меня? Не насрать? Пить с Уве оказалось пугающе... увлекательно. За вечер они обошли три или четыре паба. Виски, как оказалось, можно запивать пивом. Оказалось, что можно переходить шестиполосную трассу не по переходу, а где придется. Можно раз за разом вылавливать "соратника" то из придорожных кустов в парке, то чуть ли не вытаскивать из пруда, где ему вдруг оказалось необходимо разбудить и покормить уточек: - Они же голодные спать легли! А потом попытаться ответить на дикий крик на пустой улице... - Сука! За что!!!? И обнимать худые плечи, прижимая к себе отчаянно сопротивляющееся тело, словно бы сведенное болью. И когда бледное лицо снова запрокинется, наклониться и поцеловать сухие обветренные губы. Просто потому, что одиночество - это страшно. Никто не должен оставаться в одиночестве. И вместо удара в ответ получить отсутствие сопротивления и мягкость с привкусом виски и табака. На следующий день он перевез вещи к Уве, а вечером, точнее, ночью, уже сквозь сон, услышал:: - Прости. - За что? - Я не хотел тебя обидеть. И ответил: - Да, мне не насрать. Просто я не сразу это понял... - Мне тоже. Ночью в пустыне холодно. Холодно не так, как где-то еще, а именно - как в пустыне. Ни добавить, ни отнять. Кажется, остывает всё. Камни, песок, плоть на камнях и в песке, даже чувства... Нет, не остывают, они словно уходят на пик. Или все, или ничего. И нет никакого "посередине". А ревность - это бессмысленная и жестокая сука, которая сожрет тебе душу раньше, чем ты это заметишь, если не успеешь вовремя остановить. Если не поймешь, в чём причина той боли, которая грызёт тебя изнутри. Двалин смотрел в темноту, наполненную тенями еще более черными, чем сама ночь. Тени не двигались - и слава Богу! И можно бы отступиться и принять всё как есть, ведь если нет любви, то не за что и бороться. Но есть еще что-то, что делает возможность потери пугающей. Что-то, что заставляло сказать холоду, ночи и теням: "Нет, не отдам. Не отступлюсь... Пока не буду уверен". В чем уверен? Почему? Спросить некого, да он и не ответит. Спит. А во сне сквозь зеленые листья старого дуба пробивается солнечный свет. Скользит по лицу тепло, нежно, ласково. И так приятно и надежно чувствовать спиной ствол дерева, а плечом - плечо сидящего рядом человека. Двалин оглядывается... Ночь. Темно. Холодно. Шуршит песок. *** Где-то в Лондоне темноволосый парень резко вскинулся на постели. Костя сонно приоткрыл глаза: - Ты куда? - Спи. Я на службу. Днём позвоню.