Осколки памяти.

Беда пришла, откуда и не ждали… Не успел я освоиться на новом месте и зарегистрироваться по новому месту жительства, как меня вызвали в полицию и сообщили о смерти матери. Опаньки… Особых эмоций по поводу случившегося я не испытывал – и сам себе удивлялся, всё ждал, когда же накатит, накроет, вырвется слезами или яростью. Заметил только, что Уве стал чаще на меня поглядывать, словно проверяя, на месте ли я, не собираюсь ли сорваться в истерику. Однако внутри было пусто… ни горя, ни сожаления, ни печали. Холодная ноябрьская пустота… когда что-то бывшее отмерло, а что будет дальше – пока не понятно. Да и будет ли… и хочется ли его?.. Я теперь был не один, причём настолько «не один», насколько до этого никогда не был. Даже если не вспоминать про Двала – а вспоминать про него было почему-то до сих пор боязно – рядом был Уве. Наши рабочие графики совпадали так, что мы довольно много времени проводили вместе: сидели дома, гуляли, пили пиво в барах, ездили на экскурсии. Я чувствовал себя словно в каком-то затянувшемся отпуске: другая страна, новые люди, поездки… Даже походы на работу не смывали этого ощущения, поскольку и там всё было совсем по-другому, прежде всего, отношения между людьми: никто ни на кого не гавкал и не создавалось впечатление, что эти люди специально собрались в кучу для того, чтобы портить друг другу жизнь. Погода и та была какая-то… несерьёзная, что ли. Ну что это за ноябрь, когда можно ходить в лёгкой куртке, грязь под ногами не хлюпает и с неба не падает постоянно не пойми что – то ли дождь, то ли снег! Так, репетиция какая-то... Настоящая реальность таки нагнала меня рано или поздно – тем самым известием о смерти матери. У русских ведь как заведено: если всё хорошо – обязательно жди беды. А когда уже всё случилось – вроде как и нормально, можно успокоиться. Вот я и успокоился, и смотрел на жизнь и всё происходящее в ней словно бы со стороны. Снова канитель с визами-билетами, снова перелёты… в Москве-то погода была как полагается: хуже некуда! Но в Москве я не задержался: ночь в гостинице (видеть никого из бывших друзей не хотелось), билет на поезд и – здравствуй, родное захолустье! А там: опостылевшие ещё в детстве родственники, двоюродная сестра, которая когда-то вешалась на меня так, словно замуж собиралась, какие-то плачущие тётки, о которых я бы под пулей не сказал, кем они мне приходятся. Отпевание, похороны, поминки, девять дней… бесконечная череда суеты, закупки продуктов, столов, попойки. Столько водки я, кажется, не выпил за всю предыдущую жизнь. Мне сочувствовали, хлопали по плечу, спрашивали, как же я теперь… Слава Богу, из-за того, что речь в основном шла не обо мне, мне удавалось технично заминать тему, где и с кем я теперь живу. От матери осталась двухкомнатная квартира, в которой я вырос. Жить там сам я, естественно, не собирался – нема дурных сидеть в этой дыре! Многие родственники намекали на то, что были бы не прочь наложить лапу на эту недвижимость, но связываться с ними мне совершенно не хотелось. Поэтому я нашёл в нашем захолустном городишке чуть ли не единственное агентство по недвижимости, заключил с ними договор – и разрешил им сдавать квартиру хоть чёрту лысому, лишь бы этот чёрт всё там нафиг не разнёс и они в случае чего оплатили все расходы. Таким образом, у меня неожиданно образовался постоянный источник хоть и небольшого, но почти гарантированного дохода: квартира находилась почти в центре города и, по словам агентства, сдать её не будет никакой проблемой. По всему выходило, что можно возвращаться в Лондон. В России меня удерживало всё меньше и меньше: всё меньше связей, воспоминаний, людей… Однако, вернувшись в Москву, я почему-то задержался с приобретением обратного билета. Мне нечасто удавалось оказаться в Москве, не будучи с утра до ночи занятым на работе, а отпуск я обычно проводил в поездках или у матери, как позволяла финансовая ситуация. Теперь же захотелось побыть здесь словно бы напоследок… я чувствовал, что, уехав в Лондон, сюда вернусь только по самой крайней необходимости. Россия меня больше не держала. Я снова гулял: пил пиво по барам, бродил по бульварам, ходил в кино. Слава Богу, я не встречал друзей: говорить ни с кем не хотелось, изливать душу – тем более, да и как можно излить пустоту? А наполняться чем-то новым она пока не спешила, видимо, здесь не было для неё таких источников. Примерно через неделю после приезда в Москву я понял, что скучаю по Уве. По его тёмным глазам, тонким рукам, нервной, словно судорожной, манере двигаться. Но ещё больше: по его плавным движениям. Когда в комнате – полумрак, за окном – утренние или вечерние сумерки, время словно замерло, глядя на нас… а может, позабыв про нас вовсе, про то, что мы вообще есть в этой Вселенной. Он просыпается, если это утро – или выходит из душа, если вечер, и мы оказываемся будто в кадре немого фильма: по углам прячутся тени, свет отбрасывает только желтое бра в прихожей, на столе – полупустой бокал с виски… Уве двигается медленно, плавно, но как-то неотвратимо… неважно, разделяет ли нас пространство комнаты или мы уже лежим в одной постели, разделённые лишь кожей. Становится нечем дышать, воздух делается вязким и густым, а всё происходящее кажется наваждением, карточным домиком, который может рассыпаться от слишком резких движений. Мы и не делаем резких движений, разве что в самом конце, когда становится всё равно, в какой мы вселенной и что она по этому поводу думает. А между – просто жарко и совершенно невозможно остановиться, подумать, проанализировать, что и зачем происходит. Тело плавится, мозг вскипает – а потом взрывается, и в голове наступает блаженная пустота… Я никогда не могу воспроизвести последовательность действий, запоминаю лишь отдельные моменты: как он держит меня за лодыжку, смотрит в глаза, наклоняется, чтобы поцеловать. Он говорит часто, что не любит целоваться, но мне иногда достаётся, и я люблю эти моменты, потому что тогда я могу утонуть в его бездонных чёрных глазах. Вот они всё ближе, ближе – и наконец я погружаюсь в них без остатка, весь целиком, со всеми своими потрохами, воспоминаниями и проблемами – а всплываю словно чистый, оставив всё лишнее где-то там, в глубине. Не знаю, справедливо ли наделять его моими проблемами, но мне кажется, что в эти моменты мы оба проваливаемся в какую-то другую вселенную – и оставляем свои «подарки» ей. Я позвонил в офис турагентства и обнаружил, что на ближайшие дни на рейсы до Лондона остались только дорогие билеты. Я заказал ближайший рейс подешевле – и последующие несколько дней провёл в каком-то оцепенении: словно не жил, но ждал, когда же можно будет вздохнуть свободно. Когда я увидел Уве в толпе встречающих, а потом – за стеклянной стеной аэропорта – ожидавший нас Харлей, я почувствовал: я дома.