Осколки памяти.

Попасть-то я домой попал, но, как выяснилось, меня там не очень ждали… Двал целыми днями пропадал в госпитале у своего… друга, как объяснил Уве, и эта пауза сказала мне о многом. Сам же Уве во время отлучек Двала был как на иголках: то подолгу смотрел в окно, на серое осеннее небо, то, наоборот, постоянно взглядывал на часы, словно прося время бежать быстрее… казалось, что-то копится в нём: то ли слова, то ли действия – и требует выхода наружу. Однако, когда возвращался Двал, Уве бывал немногословен. Спросит: «как там?» Двал ответит: «нормально», или «лучше» - и на том всё. Я видел, что долго так продолжаться не может, и эта бомба рано или поздно взорвётся. Торина должны были выписать в самом начале весны. Однажды Двал вернулся от него ещё более задумчивым, чем обычно. Точнее, когда мы с Уве пришли с работы, Двал уже был дома и накрывал на стол к ужину. Молчание, повисшее в квартире, можно было резать ножом… Уве напоминал стальной клинок. Казалось, упади на него сейчас луч света – и отразится, как от металла, настолько он был напряжён. Между ними почти что летали искры. Двал жестом пригласил нас к столу, молча разлил вино по бокалам. Мы также молча чокнулись и выпили. А потом Двал заявил: «Я ухожу». Уве встал и, более ни к чему не притрагиваясь, вышел в прихожую, сорвал с крюка куртку – и хлопнул дверью. Я подскочил бежать за ним, но тяжёлая рука Двала легла мне на плечо: «Подожди» - прорычал он. Я повиновался: он знал Уве гораздо дольше моего. Уве вернулся только под утро: когда снова хлопнула входная дверь, рассвет едва занимался. Я почти не спал ночью и пододвинулся, уступая ему место на кровати. Когда Двал бывал дома, нам с Уве приходилось делить половину – хоть и огромной – кровати, и спасали дело только наши с ним скромные габариты. Он прилёг рядом – и мне казалось, что остро отточенный клинок его напряжения теперь покрылся льдом. Лежать рядом было… боязно и холодно. Но Уве сгрёб меня в охапку, стараясь случайно не коснуться Двала, и мгновенно отрубился, так что мне оставалось только последовать его примеру. *** Двалин ушёл на следующий же день, Уве в это время был на работе. Несколько дней Уве почти со мной не разговаривал, а потом улетел в командировку. Двалин пару раз звонил мне узнать, как у нас дела. Я, что называется, только пожимал плечами. Двал всего-то переехал в другой район Лондона, а впечатление было такое, словно мы оказались в разных вселенных. По крайней мере, так, судя по всему, смотрел на вещи Уве. Если он случайно брал трубку, когда звонил Двал, то отвечал крайне односложно и неохотно, так что скоро Двал звонить перестал… А ещё через пару недель мы сидели в пятницу вечером в баре, Уве методично наливался пивом, а потом вдруг заявил, подняв на меня свои тёмные глаза: «Не могу больше, извини…» Я почему-то понял его без слов, попросил только на другой день, когда он проснулся, помочь мне с поисками жилья. *** Прошёл почти год, прежде чем мы встретились снова. Я… как-то прожил всё это время. Я скучал по Уве, вспоминал Двала и наши странные с ним совпадения во времени и пространстве, пару раз даже слал ему смс-ки узнать, как он там. Он неизменно отвечал, что всё хорошо и у них всё нормально. Уве я не звонил… я чувствовал, что он хочет быть один и сказать мне ему пока нечего. Я не завёл новых знакомств. Точнее, были пару раз краткие перепихоны, но ничего серьёзного. Почему-то не хотелось пускать больше никого в свою душу. По всему выходило, что Томасу я тогда не соврал… Часто, просыпаясь в выходной день, я в полусне представлял себе Уве: его ухмылку, тёмные, словно бездонные глаза, – вспоминал, как он обнимал меня со спины в ту последнюю ночь вместе… Я работал, гулял, совершенствовал свой язык, заводил приятелей, выпивал с ними по пятницам или играл в бильярд. Жизнь словно катилась мимо. А я как будто всё ждал чего-то… потом, по отрывочным воспоминаниям и словам, я понял, что жду чего-то подобного случившемуся с Двалом – такой любви, которая пересилит любое время и любые события. Не то чтобы я ему завидовал – хотя завидовал, конечно – но слабо верил, что такое может случиться со мной. Время шло, а стройный темноволосый Уве так и не желал покидать мои мысли. Не скажу, сколько точно времени минуло с нашего расставания до его первого звонка, но, кажется, я никогда не волновался больше, нажимая зелёную кнопку на телефоне… – Ты жив? – Уве был как всегда прямолинеен и немногословен. – Кажется, да… - в тот момент я правда был не уверен, так ли это: сердце стучало где-то в горле и, казалось, вот-вот перекроет дыхалку. – Свободен завтра? – Вечером – да, в шесть заканчиваю. – Я заеду за тобой, – заявил Уве и бросил трубку, не озадачивая себя уточнениями, где я буду завтра в шесть. Ну да что уж там – контрразведка… это, как говорится, не лечится! Следующий день я провёл не то что на иголках – ощущение было такое, что весь мой стул усажен кактусами. Работать было совершенно невозможно – ничего не шло в голову, мысли путались, цифры не складывались. По какому-то скользкому предлогу я удвоил свой обеденный перерыв, только чтобы пройтись по парку рядом с офисом и хоть чуть-чуть успокоиться. Мне всю дорогу казалось, что сейчас Уве вынырнет из-за ближайшего дерева, и тогда… что тогда, я не знал, и это волновало ещё больше. Не хотелось выглядеть целкой-институткой, когда он подойдёт ко мне, но я искренне боялся, что именно так и буду выглядеть… Уве приехал за мной на каком-то нереально крутом новом мотоцикле, припарковав его прямо напротив главного входа в офис. Ощущение было такое, словно Тамерлан пришёл заявить свои права на покорённую территорию. Когда я вышел из офиса и направился прямиком к его мотоциклу – он стоял рядом, глядя на меня в упор из-под руки – я спиной ощущал направленные мне вслед взгляды. Когда я подошёл, он, не здороваясь, оседлал своего железного коня, дождался, пока я устроюсь у него за спиной, и дал газу… я понял, что пути назад не будет. Не был даже уверен, вернусь ли в понедельник в свой офис. *** – Подожди, притормози! Вспомни, что ты говорил ему раньше. – Да ничего такого я ему не говорил! Сам прибился – сам отбился! – говорил Двал, пряча от меня глаза. – Расскажи, – попросил я. – А что я тебе рассказывать буду? Позвонил, что комиссовали, выпили, посидели, потом я переехал к нему. – И всё? – спрашиваю. – Всё, – говорит, а глаза всё равно прячет. Я не стал спорить – он старше, ему виднее, что там между ними было. Вдохнул – выдохнул, спрашиваю: – А с Торином у вас как? Тут же: открытый взгляд в мою сторону, теплота в глазах и в голосе, хоть и спросил вместо ответа: – А тебе-то что? А мне-то что, если я уже всё понял. – То есть, ты к нему не вернёшься? – Нет, – твёрдо и прямо мне в лицо. – Ты теперь… …люби, заботься… нужное подчеркнуть. Я кивнул, но продолжал гнуть свою линию: – Всё, конечно, хорошо, но он-то психует. Ты бы хоть сказал ему чего… – Сам скажешь, – припечатал Двалин. Вы – мальчики большие, сами разберётесь. Я не преувеличивал: Уве всё время был в плохом настроении и меня почти не замечал. Я пару раз пытался к нему подобраться, но он напоминал дикобраза, поднявшего все иголки в целях самообороны. Как сказать ему, что Двалин не вернётся? Хотя, конечно, он сам об этом догадывался, поскольку знал от Торина, что всё у них сложилось, и что дружили они всю жизнь, знал тоже – от Двала. Но Двал поддержал Уве в трудную минуту, и стал ему в конце концов совсем не безразличен. И теперь вот – как обухом по голове: не вернусь. И мне выпало передавать эти радостные новости… *** Поздний вечер. Уве всё ещё на работе. За окном темно, в комнате – полумрак. Свет… не хочу света, не надо никакой Светы. «Время, сначала вязкое, осыпалось хлопьями с потолка. В моей руке – узкая твоя рука…» – ерунда какая-то. Набрасываю строчки от нечего делать, жду. Ощущение такое, что сегодня должно что-то решиться. Хлопает входная дверь. В комнате словно становится ещё темнее. Уве будто принёс с собой холодный ветер. Чувствую из соседней комнаты, что он зол и раздражен. Дотягиваюсь до второго бокала, наливаю виски. «Ты так далеко, ты уже так близко…» – опять ерунда. Ботинки летят в разные углы прихожей, промахнулся мимо крючка – и куртка полетела на пол, пнул её ногой. Мда… Зажёгся свет в ванной, полилась вода. Ладно, есть шанс, что вода смоет хотя бы часть дневного раздражения. Вошёл в комнату в одном полотенце на бёдрах. Я уже знаю, что будет дальше, хотя ощущение, что я – в клетке с диким зверем, не покидает. Поддаюсь… моя одежда летит на пол. Молчит, на лице – оскал, с клыков только что кровь не капает. Пальцы острые, как стилеты… больно… – Он не придёт, – говорю в перерывах между фрикциями. – Знаю, – отвечает каким-то не своим, чужим, холодным голосом. – Знаю… Кофе утром горчит. Он уходит, не оглянувшись.