Горький яд ненависти

      Этим утром Филипп сделал Фьоре небольшую поблажку, разбудив её не в шесть утра, а в половине девятого. Да и во время тренировки в саду он не предъявлял к ней жёстких требований. Сегодняшнее занятие было для Фьоры скорее в радость, чем в пытку. Герцог заслуженно отметил, что у девушки получается владеть шпагой немного лучше и не отпускал в адрес оруженосца язвительных комментариев. Фьора предложила пострелять по мишеням из пистолета. Её сеньор не мог не похвалить навыки Бельтрами в стрельбе — стреляла она намного лучше, чем фехтовала. На протяжении четырёх часов, что длилась тренировка, Филипп ни единым словом и жестом не давал понять Фьоре, как его задели вчера её слова. Сама того не желая, она ударила по самому больному. Теперь же, на следующий день после вчерашней безобразной сцены, девушке было стыдно глядеть сюзерену в глаза, ясно читая в них печаль. Потерять Беатрис — самый страшный удар, какой только мог его постичь, что и случилось. Конечно же, не умеющая держать язык за зубами и думать, что говорить, девчонка не могла знать подлинной истории той разыгравшейся трагедии. Герцог не держал на неё зла, но упоминание о Беатрис вновь разбередило начавшие заживать раны. Филипп отпустил Фьору немного раньше, чем вчера. — Должен сказать, вы делаете успехи, Фьора, — Селонже убрал шпагу в ножны и отдал девушке её оружие, ранее выбитое у неё из рук. — Мне приятно слышать такое от вас, — Бельтрами одарила рыцаря робкой улыбкой. — Спасибо, монсеньор. — Она убрала в ножны свою шпагу. — Не стоит, Фьора. Можете идти. На сегодня занятия окончены. Герцогиня устроилась на своей куртке под яблоневым деревом, занимаясь поеданием сочных жёлтых плодов и устремив в безоблачное небо взгляд серебристо-серых глаз. «Фьора сегодня прекрасно поработала, если бы ещё не бросалась в атаку на горячую голову», — думал Филипп, добредя из сада до кабинета. Достал из серванта хрустальный бокал и бутылку бургундского, из которой налил себе в сосуд немного вина. Молодой человек надеялся в спиртном утопить скорбь и невесёлые мысли о своей покойной невесте. Филипп осушал бокал за бокалом, но напиток не помогал ему отвлечься от грустных дум и забыться. От немалого количества выпитого им вина он захмелел, меланхолия крепко вцепилась в него своими когтями. Взяв гитару в руки, рыцарь принялся лениво перебирать струны, извлекая из музыкального инструмента мелодичные звуки, что слегка развеяло тоску Селонже. Но уединение герцога нарушил звук открывшейся двери и показавшаяся в её проёме фигурка Фьоры, облачённая в красно-чёрное платье своих родовых цветов. На среднем пальце её правой руки сиял золотой перстень с рубином — семейная реликвия герцогов Бертенских. В руках девушки была большая тарелка, полная булочек с маком. — Простите, что без стука, монсеньор, — Фьора чуть улыбнулась ему и, дойдя до стола, поставила на него тарелку. — Эти булочки я испекла для вас. — Она опустила глаза, не решаясь встретиться взглядом с ним. — Неужели? — герцог приподнял бровь. — Сами пекли? — Под руководством Матье. Вчера я повела себя как бесстыдная уличная девка и самым грубым образом затронула больную для вас тему. Пожалуйста, монсеньор, простите меня, — виновато прошелестела Фьора, склонив голову. — Я не умею держать язык за зубами и думать, прежде, чем сказать что-то. Поверьте, мне очень стыдно за вчерашнее. — Оставим разговоры о неприятном, Фьора. Я не держу на вас обиды. — Филипп наигрывал на гитаре какой-то зажигательный испанский мотив, напевал песню своим низким голосом тёплого тембра с лёгкой хрипотцой. Околдованная его игрой и пением, заворожённая Фьора присела на диван, затаив дыхание и не двигаясь, не решаясь издать ни звука. Голос мужчины пробирал её до дрожи в теле и приятно ласкал слух. — Фьора, почему вы не едите булочки? — задал он ей вопрос, прервав своё занятие. — Так я же пекла булочки для вас, монсеньор. — А я хочу разделить их с вами, — герцог протянул одну ещё горячую булку Фьоре, которую она взяла обеими руками, а сам взял другую и откусил от неё кусок. — Очень даже вкусно, герцогиня. — Спасибо. Рада, что вы находите мою стряпню съедобной. — Фьора за считанные минуты умяла свою булочку. Селонже откусывал от своей по небольшому кусочку. — Знаете, монсеньор, — начала Фьора, дожёвывая лакомство, — у вас чудесный голос и на гитаре вы играете превосходно. — Благодарю за комплимент, мадемуазель. — Вы ведь много песен знаете, да? — Не очень много, но всё-таки немало. — Вы не споёте ещё что-нибудь? Мне так нравится ваш голос… — Ну, если таково желание дамы… — Филипп кивнул и улыбнулся ей. И вновь ловкие длинные пальцы коснулись струн, начав их перебирать и извлекая мелодию, но на этот раз она была медленной и спокойной. Молодой человек выбрал для исполнения песню Гильома де Машо «Douce dame jolie». — Douce dame jolie, Pour dieu ne pensés mie Que nulle ait signorie Seur moi fors vous seulement. Qu’adès sans tricherie Cherie Vous ay et humblement. Чаруя слух Фьоры, голос рыцаря излучал множество тонов. Герцог делал маленькие логические паузы там, где это необходимо, где-то понижал или повышал интонации. С приоткрытым от восхищения ртом девушка сидела, не шелохнувшись, на диване, положив руки на колени. Ни дать, ни взять — примерная ученица «Мерсея». Она попала под власть волшебства исполнения рыцарем старинной песни и не хотела от неё избавляться, ей нравилось слушать пение своего сюзерена. Со дня гибели отца Фьоры, Иеронима возненавидела всё, что так или иначе связано с увеселением — музыкой и танцами. Так что Фьора наслаждалась этим маленьким импровизированным концертом, закрыв глаза и мечтательно улыбаясь. Филипп же самозабвенно предавался пению и не подозревал, какое удовольствие доставляет оруженосцу его исполнение: — Tous les jours de ma vie Servie Sans villain pensement. Helas! et je mendie D’esperance et d’aïe; Dans ma joie est fenie, Se pité ne vous en prent. Douce dame jolie… Mais vo douce maistrie Maistrie Mon cuer si durement Qu’elle le contralie Et lie En amour tellement Qu’il n’a de riens envie Fors d’estre en vo baillie; Et se ne li ottrie Vos cuers nul aligement. Douce dame jolie… Et quant ma maladie Garie Ne sera nullement Sans vous, douce anemie, Qui lie Estes de mon tourment, A jointes mains deprie Vo cuer, puis qu’il m’oublie, Que temprement m’ocie, Car trop langui longuement. Douce dame jolie… Допев песню до конца, Филипп погладил гриф гитары, налил себе вина в бокал и осушил в несколько глотков. — Фьора, можете взять из серванта бокал и налить себе вина, — сказал Филипп, играя уже другую мелодию. — Спасибо, монсеньор, но я откажусь, — был её вежливый ответ. — Вам не нравятся вина, мадемуазель Фьора? — Филиппа немного удивило то, что кому-то могут не нравиться вина его родной Бургундии, которые лично он находил превосходными. — Нет, монсеньор, причина в другом, — Фьора потупила взор, — у меня нет никакого опыта в этом отношении, я никогда не пробовала никаких вин — вообще спиртного в рот ни капли не брала… — Почему же? — Иеронима, моя мачеха, всегда говорила, что распитие спиртных напитков — греховное занятие… — Как ваша мачеха ещё монашеский клобук на вас не надела? — не сдержал мужчина усмешки. — Она хотела это сделать из желания уберечь от соблазнов, — Фьора стиснула тоненькими пальчиками ткань платья, — но граф Кампобассо настоял, чтобы я училась в школе рыцарей. — Мадам Иеронима настолько вас не любит? — Вовсе нет, — возразила Фьора, — она неплохой человек и всегда относилась ко мне как к своим родным дочерям — Карле и Пьетре. Вот только Иеронима очень суровая, строгая и холодная женщина. Слышали бы вы и видели, какой скандал она устроила, когда я заявила ей о своём желании стать рыцарем. Почему-то Иеронима считает столицу гнездом греха и порока, а моя нравственность её очень заботит. — Фьора, вы уже взрослая девушка и вашей мачехи здесь нет, — резонно заметил Филипп, — налейте себе вина и хватит так переживать из-за пустяков. Расслабьтесь. Фьора кивнула, встала с дивана и достала из серванта бокал, налив себе вина и сев обратно на диван. Вино она пила маленькими глоточками, желая растянуть подольше удовольствие от этого напитка, оставляющего во рту после себя терпкое послевкусие и приятно разогревающего кровь. Фьора впервые попробовала вино и ей оно очень понравилось, о чём говорили широкая улыбка на губах и зажмуренные от блаженства глаза. Девушка допила вино и поставила бокал на стол. Сейчас она испытывала какое-то особое, непривычное для неё ощущение, будто разум её существует отдельно от тела, Фьора ощущала лишь лёгкость. Серые глаза её блестели и щёки налились ярким румянцем. — Каким вы находите вино, Фьора? — поинтересовался у неё Филипп, наигрывая на гитаре какую-то спокойную и неспешную мелодию. — Оно невероятно вкусное, монсеньор! Никогда ничего изысканнее не пробовала! — поделилась Фьора впечатлениями. — Можно мне ещё? — глаза её глядели на него с доверчиво-вопросительным выражением. — Думаю, пока лучше ограничиться одним бокалом. Я бы не советовал вам так много пить в первый раз — может стать плохо с непривычки. — Как скажете, монсеньор, вам виднее, — согласилась с ним Фьора. — А вы ещё можете спеть что-нибудь? — Да вы та ещё хитрая лисица — даром, что волк на гербе, — Селонже добродушно усмехнулся. — Я вас развлекал, теперь ваша очередь петь. — Монсеньор, это шутка? — Фьора непонимающе смотрела на него. — Я не шутил. — Лучше не надо. Я сегодня не в голосе, да и вообще пою неважно, — отнекивалась девушка. — Мне медведь не то что на уши наступил, он на них танцевал. — Поверьте, Фьора, меня вам стесняться не стоит. Окажите любезность, спойте что-нибудь. Пожалуйста, — голос его смягчился. — Что ж, вы сами просили, — уступила Фьора. Набрав в диафрагму побольше воздуха, она запела одну из своих любимых песен: — Растворялась я в нежности, В ласке губ трепетала. В поле снежной безбрежности Исступленно рыдала. Мне ль судьбе покориться, Мне ль зачахнуть в тоске? Приворотное зелье Я варю в котелке И упала я в ноги Властелину ненастья, Чтобы взял мою душу, Дал короткое счастье, Разделённую нежность, Жар объятий твоих. Тот единственный трепет, Что один на двоих. Единенье желаний, Пониманье без слов, Ток взаимных касаний, Вдохновенье даров. Колдовских прорицаний Прорастает трава. От безумных терзаний Зашумит голова. Приворотное зелье Закипает в котле. Мне за это не страшно Кончить жизнь на костре. Пусть в неистовом пламени Сгину, стану золой, Но не быть мне желанной Даже этой ценой. Заклинанья бессильны, Жалок ведьмин дурман. Приворотное зелье Выливаю к чертям, Приворотное зелье Выливаю к чертям. — Фьора, вы зря наговаривали на себя, — Филипп очнулся от забытья, в которое его погрузило пение девушки. — У вас очень красивый голос — звонкий, нежный и чистый, так приятно слушать. — Правда? — она хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — А Иеронима говорила, что моим голосом только в уборной «занято» кричать. — Какого низкого мнения мадам Иеронима о ваших вокальных данных, — Филипп покачал головой. — Лично мне ваш голос нравится. — Спасибо на добром слове. Мне стало вдруг интересно, монсеньор, каким вы были ещё мальчишкой и как проходило ваше детство? — Фьора, спросите что-нибудь попроще, — отрезал он с неохотой, уплетая взятую с тарелки булочку. Фьора последовала его примеру. — Но мне правда очень интересно, — в глазах девушки читалась немая просьба. — Я не люблю вспоминать об этом. — Монсеньор, пожалуйста, — настаивала она, — расскажите. — Если вы так желаете… — уступил Филипп, доев булочку. — Я родился в довольно знатной, богатой и влиятельной семье. Был единственным сыном Вивьен и Филиппа де Селонже. Как вы поняли, меня назвали в честь отца. Меня ни в чём не ограничивали, потому я рос упрямым, избалованным, капризным и вредным ребёнком. До сих пор удивляюсь, как отец с матерью в детстве меня не придушили. К тому же был очень хилым, слабым и часто болел. Так что в мои шансы стать рыцарем верила и поддерживала меня только моя няня и гувернантка Леонарда Мерсе. При всей любви ко мне, мои родители не верили, что у меня выйдет сделать карьеру на военном поприще. Приложил много усилий, не пропавших зря, дабы доказать отцу и матери, что они ошибаются. Последовал девизу своего рода «Против ветра». Ушло немало лет на это, но своей цели добился. — Филипп улыбнулся девушке левым уголком губ. — Я никогда бы не подумала, что у вас всё было именно так. Мне казалось, вы как будто родились со шпагой в руке. Достойные уважения упорство и сила воли. — Восхищение впечатлённой Фьоры было неподдельным. — Приятно это слышать. У вас очень красивый перстень, — обратил он внимание на украшение, — не видел его раньше. — Это фамильная реликвия. Вам нравится? — Фьора протянула руку герцогу. — Конечно. Вам идут рубины. — Спасибо. Их непринуждённую беседу оборвал стук в дверь, а потом и вошедший Матье. — Ваша Светлость, герцогиня, — Матье отвесил поклон мужчине и девушке. — К герцогине де Бертен гости. — Кто же это? — одновременно спросили Селонже и Бельтрами. — Графиня Кьяра Альбицци. Она ждёт в гостиной. — О боже мой, Кьяра! — радостно воскликнула Фьора, вскочив с дивана и пулей вылетев из кабинета. — Фьора, подождите! — Филипп бросился за ней вдогонку, настигнув уже внизу ведущей на первый этаж лестницы. В гостиную они проследовали вдвоём. Кьяра и впрямь была в гостиной. Девушка сидела на диване, попивая чай из кружки и отщипывая по одной ягодке от кисти винограда на тарелке. Одетая в длиннополое платье синего цвета в серо-белую клетку. Волосы затянуты в хвост такого же цвета лентой. — Кьяра, дорогая моя, я так тебе рада! — Фьора бросилась обнимать вставшую с дивана Кьяру. — Вижу, ты в прекрасном настроении, — Кьяра чмокнула подругу в щёку и мягко отстранила от себя. — Здравствуйте, герцог де Селонже, — адресовала она приветствие Филиппу. — И вам доброго дня, графиня де Альбицци, — доброжелательно ответил молодой человек на её приветствие. — Фьора, как тебе идея погулять по городу? — предложила Кьяра. — Идея отличная, — Фьора почесала кончик носа, — если вы, конечно, отпустите меня, монсеньор, — обратилась она уже к рыцарю. — Конечно, я вас отпускаю, Фьора. Погуляйте, развейтесь. — Филипп съел одну виноградину. — Мне можно взять одного из ваших коней? — задала Фьора вопрос. — Можно, разумеется, — разрешил рыцарь, — пойдёмте, дамы. Селонже сопроводил девушек в конюшню и подозвал конюха — коренастого мужчину с отсутствующими волосами на крупной голове, державшейся на бычьей шее, велев тому седлать Гермеса. — Гийом, ты лошадей накормил, вымыл, напоил? — осведомился герцог у конюха. — Стойла почистил? — Само собой, Ваша Светлость, — кивнул Гийом, выводя из стойла уже осёдланного рыжего жеребца с длинной гривой и белой переносицей. — Вот, мадемуазель Кьяра и мадемуазель Фьора, поедете на Гермесе. Нрав у него спокойный, так что взбрыкивать не будет и вас не сбросит. — Филипп ласково потрепал коня по крепкой шее. Благородное животное довольно фыркнуло и потёрлось головой о плечо бургундца. Мужчина погладил длинную рыжую морду Гермеса и помог Фьоре забраться в седло, подсадив потом и Кьяру. — Желаю вам хорошо повеселиться, синьорины. — Спасибо, монсеньор. Спасибо, герцог де Селонже, — в одно время произнесли девушки, пустив коня тихим шагом, и выехали из конюшни, а затем и за ворота. Филипп глядел вслед удаляющимся от особняка на коне Фьоре и Кьяре, провожая их взглядом. — Надеюсь, одно сероглазое чудо в перьях никуда не вляпается, — проговорил Селонже, заходя в дом. Закрывшись в своём кабинете, Филипп продолжил цедить в одиночестве бургундское вино, осушая бокал за бокалом, и играл на гитаре. Сегодня Фьоре удалось его удивить тем, что она дала своему вчерашнему поведению соответствующую оценку. Её вид был таким покаянным и взор стыдливо опущенных глаз таким кротким. Извинения принесены от всей души, искренне. Сегодняшняя посиделка с вином и маковыми булочками под звуки гитары прошла очень мирно. Они оба приоткрыли друг другу завесы своих жизней. Филипп вспомнил тот холодный зимний день, когда он впервые встретил Фьору. Обращённый ею на него взгляд горел презрением и ненавистью, и эта ненависть казалась слишком недетской для ребёнка её возраста. Герцогу было неведомо, насколько постарела душа девочки, потерявшей отца. Такие раны остаются на сердце вечно и вряд ли когда-нибудь изгладятся. Мысленно Филипп вернулся в день позавчерашний, когда Фьора, едва продрав глаза и явившись в его кабинет, вызвала своего сюзерена на дуэль. Естественно, обладая неважным опытом в ведении дуэлей, она потерпела поражение. Проживи Филипп тысячу лет, он и то не смог бы позабыть, какой ненавистью и желанием мести сверкали её глаза цвета грозовых туч. Она и он сошлись в неравной схватке, если брать во внимание их разный уровень владения оружием. Против и за, её честь и его бесчестье. Как же давно размотал эту нить Всевышний. И только вино одно велело забыть об этом. Случись на то воля этой взбалмошной и самонадеянной девчонки из Бертена, гореть бы верно бургундцу на медленном огне. Филипп понимал, что ему никогда не найти другого врага, который бы так страстно и преданно ненавидел его, как собственная оруженосица. Филипп очень ценил в людях постоянство, особенно в любви. Но и постоянство в ненависти находило у него отклик. Настроение его было хорошим, он пребывал в весёлом расположении духа. Мысли о чужой ненависти к нему до боли придавала особую остроту жизни. «Ваши глаза так сверкают желаньем мести. Против и за — ваша честь и моё бесчестье. Как же давно размотали боги эту нить. Только вино одно это велит забыть. Когда б на то случилась ваша воля, Гореть бы, верно, мне на медленном огне. Вы ненавидите меня до боли — И это весело вдвойне, И это весело вдвойне».