Горький яд ненависти

      До сентября месяца 1475 года Фьора спокойно жила в доме своего сюзерена на улице Роз. Вся её жизнь состояла из ранних побудок в будни для занятий стрельбой, фехтованием и рукопашным боем. Спрашивал Филипп совершенствование боевых навыков с Фьоры ничуть не меньше, чем спрашивал бы с парня, не делал ей никаких поблажек и гонял её даже жёстче, чем менторы в «Мерсее». Фьоре только и оставалось, что выполнять без возражений приказы своего сюзерена. Но усилия приносили плоды — Фьора с каждым разом всё лучше оттачивала стрельбу, рукопашный бой и фехтование, делала успехи — чем заслуживала искреннюю похвалу своего сеньора. Нередко Фьора была счастлива встречам и общением с Кьярой — юная Альбицци оставалась на ночёвки в доме Филиппа и делила комнату и кровать с Фьорой. Сюзерен Фьоры ничего не имел против того, чтобы Кьяра оставалась у них ночевать. Филиппу нравилась в Кьяре её рассудительность и здравомыслие не по годам, и он надеялся, что этих качеств Фьора наберётся от своей подруги со школьных лет. К большому облегчению Филиппа, Фьора больше не ввязывалась ни в какие дуэли вроде той сорвавшейся с Арно Сорелем. Одного раза с юной Бельтрами, когда она поступила необдуманно и вызвала на дуэль превосходящего тогда её по силам противника, когда она не знала — суждено ли ей выжить, и писала завещание, вполне хватило. И если в день несостоявшейся дуэли с Арно Фьора первое время злилась, что ей не дали самой поквитаться за все обиды и унижения с Сорелем, то сейчас Фьора была даже благодарна своему сюзерену за то, что помешал её скоропалительному отбытию к отцу в мир иной. Иногда повседневную жизнь Фьоры разбавляли балы, даваемые в королевском дворце дочерью Карла Смелого принцессой Марией, на которые принцесса приглашала дворян, в числе приглашённых часто был и первый маршал Франции — герцог де Селонже. На такие балы Филипп неизменно брал с собой Фьору, несмотря на её стремление прочно обосноваться в библиотеке в окружении множества книг, которую тоже приглашали — накануне бала заказывая для неё у лучших портных Парижа изящные и красивые платья, которые всегда подчёркивали утончённую и юную красоту Фьоры. Фьора и рада была бы не ходить на балы, где часто ловила на себе въедливые взгляды приглашённых дворян и дворянок, но ей приходилось убирать в сторону свои личные предпочтения, поскольку нельзя было проигнорировать приглашение королевской дочери. Конечно, на балах подавали аппетитные и изысканные блюда, нередко танцевальная книжка Фьоры оказывалась заполненной, она часто слышала в свой адрес комплименты от молодых людей, да и принцесса Мария была к ней доброжелательна — вопреки тому, что её отец смотрел на Фьору как на пороховую бочку с зажжённым фитилём. Но Фьора чувствовала себя неуютно на светских мероприятиях и с удовольствием осталась бы дома, чтобы в спокойной обстановке почитать книжку или же прогуляться по городу с Кьярой, вместе с подругой посмотреть выступления уличных артистов. На даваемых принцессой Марией балах Фьора ощущала себя крохотным мотыльком, на которого смотрят пристально сквозь увеличительное стекло. Одно радовало — Кьяра была с ней рядом, как и герцог де Селонже, и присутствие подруги с сюзереном рядом с ней во время празднеств внушало ей уверенность и спокойствие. Часто Фьора видела на балах среди присутствующих и Арно Сореля, который тоже оказывался в числе приглашённых. Но теперь он более не докучал ей своими подначками и шпильками, стараясь обходить Фьору десятой дорогой, помня о том, что с ним обещал сделать герцог де Селонже, если он снова станет цепляться к мадемуазель Бельтрами и угрожать ей. Каждый месяц Филипп выделял Фьоре карманные деньги, из которых она оставляла себе на расходы крохи, львиную долю посылая в Бертен мачехе и сестричкам, стараясь позаботиться о них как могла. Привычная жизнь, которую Фьора вела как оруженосица герцога де Селонже, рухнула с присланным письмом от Жаклин — служанки из Бертена, где сообщалось, что Иеронима вместе с Карлой и Пьетрой заболели чахоткой — о чём говорил кровавый кашель, сильная лихорадка, отсутствие аппетита и резкое похудение, метание в бреду. Строки письма словно наотмашь ударили Фьору по лицу и как будто она получила удар ногой под дых. Руки Фьоры дрожали, в животе поселилось ощущение ледяной пустыни, которая не оставляет после себя ничего живого, глаза защипало от слёз, и они потоками хлынули из глаз девушки. Безжалостно в душу Фьоры вгрызлось чувство вины перед Иеронимой с Карлой и Пьетрой, страх и горечь. Девушка казнила себя, что её не было рядом в тот момент, когда Иеронима и девочки заболели, что вместо неё о них заботится служанка… В момент, когда Фьора давала выход своей боли в библиотеке, сжимая в кулаке письмо, её и нашёл Филипп, поразившись тому, что видит свою оруженосицу рыдающей и сиротливо сидящей в кресле, обхватившей свои колени. — Фьора, скажите, что с вами? — вырвалось у него беспокойное. Подойдя к занятому Фьорой креслу, Филипп опустился на пол рядом и мягко взял руку Фьоры в свою. Но ответа от девушки он не получил. Каждый раз, как Фьора хотела что-то сказать, рыдания душили её, Бельтрами буквально захлёбывалась слезами. — Так, Фьора, смотрите на меня. Постарайтесь дышать ровно — вдох-выдох, — пытался Филипп успокоить Фьору, чтобы вытащить из неё правду о том, что произошло. У него это получилось. Фьора медленно вдыхала и выдыхала воздух, по-прежнему не переставая плакать, но понемногу она успокаивалась. — Монсеньор, я прошу вас дать мне отпуск. Иеронима и мои сёстры серьёзно больны, я должна быть с ними, — выговорила осипшим от рыданий голосом Фьора, протянув Филиппу письмо. Селонже пробежался по письму глазами и помрачнел лицом. Фьора с некоторой насторожённостью смотрела на своего сюзерена, ожидая от него ответа. — Фьора, собирайте ваши вещи, я поеду с вами. Выезжаем сегодня же, — твёрдо отдал Филипп распоряжение, положив письмо на столик возле кресла. — Монсеньор, спасибо вам, огромное спасибо! — поблагодарила Фьора своего сюзерена и убежала из библиотеки в свою комнату собирать вещи. Филипп тоже занялся сборами. Много вещей он с собой не брал, но зато захватил с собой половину лекарств из своих запасов, велел Матье приготовить лошадей. Мажордом без промедлений выполнил распоряжение Селонже. Вскоре они оба, Фьора и Филипп, распихав вещи по седельным сумкам, седлавшие коней, забравшись в седло, выехали из дома. На улице властвовала тёплая погода, в голубом небе с проплывающими белыми облаками, светило солнце, ласково дул в лица девушки и её сюзерена свежий ветер. Лето словно не до конца смирилось с тем, что придётся отдавать свои бразды правления наступившей осени. Но погода не могла развеять страха, боли и горечи напополам с отчаянием в сердце Фьоры, на душе которой было тяжело и сумрачно. Девушка подгоняла своего коня, боясь опоздать, приехать слишком поздно, Филиппу было непросто поспевать за ней. В пути они мало останавливались на привалы, иногда ночевали в гостиницах или платили за постой крестьянским хозяйствам. И если Филипп был привычен к военной жизни, мог подолгу не уставать ехать в седле, то у Фьоры не было ни единой части тела — которая не болела бы от жуткой усталости. Но даже это не могло её остановить, когда девушка твёрдо вознамерилась во что бы то ни стало добраться до дома и быть рядом со своими близкими в тяжёлые для них времена. Спустя неделю Фьора и Филипп приехали в Бертен ближе к вечеру. Старый и обнищавший замок, продуваемый ветрами, встретил герцогиню Бертенскую и её сюзерена затянутыми чёрными портьерами окнами, на донжоне высился родовой герб Бельтрами-де Бертен — чёрный волк на алом фоне, только герб был перечёркнут чёрной лентой, говорившей о том, что в замке траур… Сердце Фьоры пропустило удар, кровь в венах похолодела. — Фьора, похоже, мы опоздали… — проронил Филипп, спешившись, и помог спешиться Фьоре, которая качала головой. — Нет, этого не может быть! Они не могли умереть! — вскричала Фьора, вырываясь от Филиппа, который пытался её удержать и успокоить. — Только не так, нет, только не это! Фьора билась в руках Селонже, давясь слезами и умоляя её отпустить. На крики девушки выбежала прислуга. Пока конюх отводил лошадей в конюшню, чтобы задать им воды и овса, Филипп и немолодая светловолосая служанка крупного телосложения уводили Фьору в замок, несмотря на её протесты. — Жаклин, пусти меня, пусти! Я должна хотя бы с ними проститься! Я была нужна им, а меня не было рядом, я никогда себе это не прощу! — кричала Фьора, не переставая плакать и вырываться из держащих её рук служанки и сюзерена. — Госпожа Фьора, слезами горю не поможешь. Мы похоронили госпожу Иерониму и девочек в семейной усыпальнице, теперь они навсегда избавлены от страданий, — пыталась Жаклин успокоить Фьору, на которую не действовали никакие увещевания. — Фьора, вы не одна, я не брошу вас наедине с вашим горем, — пообещал ей Филипп, уводя Фьору в замок при помощи Жаклин. Отведя девушку в гостиную, Филипп и Жаклин устроили Фьору в кресле возле камина и закутали её в тёплый плед, разожгли огонь. Служанка сделала Фьоре ежевичный отвар, но чтобы Фьора его выпила, ей и Филиппу пришлось заставить юную герцогиню это сделать. Казалось, что известие о смерти мачехи и сестёр выпило из Фьоры всю жизнь, и теперь от девушки осталась одна оболочка, лицо Фьоры было бледно, она уже не билась в рыданиях, но не прекращала плакать уже молча, тоскливо глядя перед собой опухшими от пролитых слёз глазами. Больших усилий Филиппу и Жаклин стоило накормить Фьору луковым супом, потому что девушка отказывалась от еды, но подействовала угроза герцога де Селонже накормить её из рожка как ребёнка. Как бы ни было больно и тяжело на душе, Фьоре пришлось послушаться и съесть половину того, что для неё приготовили, больше себя заставить съесть она была не в силах. Филиппу и Жаклин пришлось удовольствоваться тем, что Фьора поела только половину супа. Больше она есть уже не могла — и так с трудом съела ту половину. Рыцарь и служанка решили уже не мучить юную герцогиню и отвели её в покои, уложив спать, и затопив там камин. Но Фьора лишь молча лежала до половины ночи в своей постели, глядя на ветхий покров балдахина, иногда из груди её вырывались всхлипывания. Дежуривший возле её постели Филипп мягкими движениями утирал льющиеся из её глаз слёзы. Странно, почему-то сейчас, перед лицом боли утраты мачехи и сестёр, герцог де Селонже не казался ей исчадием Ада и худшим человеком из когда-либо живших на земле. Фьора неожиданно для себя самой ловила себя же на мысли, что в такие горестные моменты ей нужна спокойная и уверенная забота её сюзерена, его присутствие рядом немного согревало её, и она чувствовала себя не настолько одинокой. Фьора привыкала к тому, что теперь она осталась круглой сиротой в этом мире: едва родившись на свет, она потеряла маму Мари Бельтрами-де Бертен; в её десять лет отец Фьоры погиб на дуэли с человеком, у которого Фьора служит оруженосицей. И вот теперь в шестнадцать лет Фьора лишилась вместе с сёстрами своей мачехи Иеронимы — пусть покойная мадам Бельтрами-де Бертен никогда не была нежной и балующей матерью для своих родных и приёмной дочерей. Но Фьора всегда воспринимала Иерониму как свою вторую маму, и сейчас её душу сжирала леденящая пустота с ощущением, будто бы из её груди наживую выдрали сердце. Уснула Фьора только под утро, проспав до полудня. И с наступлением нового дня на Фьору навалилось много забот, которые повлекла смерть её мачехи с сёстрами. Едва проснувшись, Фьора немного поклевала принесённый Жаклин завтрак — яичница с зеленью и брусничный отвар. Одевшись при помощи той же служанки, Фьора навестила в семейной усыпальнице герцогов Бертенских покоящихся там Иерониму и Карлу с Пьетрой. Стоя на коленях, не обращая внимания на холодные плиты, Фьора молилась за души мачехи и сестёр, просила у них прощения за то, что её не было с ними рядом. Немного она смогла облегчить душу Жаклин, поделившись с ней той тяжестью, которая была у неё на сердце. — Жаклин, милая, как давно болели матушка и девочки? — спросила Фьора, сидя на кухне в обнимку с Жаклин. — Госпожа Фьора, герцогиня Иеронима и девочки заболели полгода назад. Я говорила им, что нужно сообщить вам, но госпожа герцогиня категорически мне это запретила. Всё это время я заботилась о них. Лишь когда герцогиня Иеронима и девочки слегли в бреду, я взяла на себя дерзость написать вам, — грустно ответила служанка, по-матерински поцеловав Фьору в макушку. — Жаклин, спасибо тебе, что ты всё это время заботилась о них. Я никогда этого не забуду, — поблагодарила Фьора служанку и крепко её обняла. В кухне её и застал Филипп, предложив Фьоре прогулку. Девушка, пожав плечами, согласилась. Гуляя по окрестностям Бертена со своим сеньором, Фьора насобирала букет различных цветов и принесла его в усыпальницу, положив на могильную плиту, под которой покоились тела Иеронимы и Карлы с Пьетрой. Когда Фьора молилась за души дорогих ей людей, Филипп не прерывал её занятия, а присоединился к её молитве, коснувшись своей огрубевшей от многолетнего обращения с оружием рукой ещё не успевшей огрубеть руки Фьоры, желая вселить в девушку хоть крупинку бодрости, и Фьора была ему благодарна за такую поддержку. Когда Фьора облачилась в траурные чёрные цвета и отгоревала первые дни после утраты Иеронимы, Карлы и Пьетры, пришлось разрешать юридические вопросы, связанные со вступлением в наследство, пришлось в присутствии нотариуса заполнять ворохи нужных бумаг, благо, что Филипп и Жаклин её поддерживали. Не обошлось и без того, чтобы Филипп не написал письмо Кьяре Альбицци, попросив девушку приехать и поддержать Фьору, на что Кьяра откликнулась и приехала в Бертен, испросив отпуска у принцессы Марии, чтобы быть рядом с Фьорой в трудные для неё времена. И Фьора была безмерно благодарна Кьяре за такую поддержку. Рядом с Кьярой, Филиппом и Жаклин было легче переносить боль сиротства, которая обрушилась на Фьору. Кьяра тоже стала надёжным плечом, на которое Фьора могла опереться, кому могла поплакать о наболевшем и поговорить о том, что гнетёт. До ноября месяца Фьора, Филипп и Кьяра жили в Бертене. За это время боль Фьоры не улеглась, но уже ощущалась менее остро. Филипп нашёл хорошего управляющего, который следил бы за благополучием Бертена в отсутствие Фьоры, из числа верных ему рыцарей, которого попросил приехать из Бургундии. Новым управляющим Бертена оказался молодой мужчина в возрасте тридцати лет Этьен де Бриньи, которого Филипп давно знал как ответственного, порядочного и честного человека. Потому и был герцог де Селонже уверен в его благонадёжности, что он сможет навести порядок на землях Фьоры, пока она морально убита своей утратой и не может заниматься делами своего феода. С наступлением января 1476 года Фьора, Кьяра и Филипп вернулись в Париж. Принцесса Мария была счастлива возвращением Кьяры и ничуть не выражала недовольства, что графиня Альбицци отсутствовала так долго. Дочь Карла Смелого всё же обладала очень добрым сердцем и понимала, как нужна поддержка подруг и друзей в нелёгкие времена, к тому же в семье Фьоры было такое горе… Фьора и Филипп снова вернулись жить в особняк герцога на улице Роз, всё это время Матье де Прам исправно и в полном порядке содержал доверенную ему вотчину. Казалось бы, жизнь в особняке герцога де Селонже снова вошла в свою колею, Фьора как и раньше выбиралась куда-нибудь с Кьярой, вместе девушки устраивали ночёвки и посиделки, только Фьора совсем перестала смеяться и улыбаться, ничто её не радовало, и она жила как будто по инерции. Из-за траура по мачехе и сёстрам Фьора перестала посещать балы, к своему, впрочем, облегчению. Филипп де Селонже, видя, в каком Фьора состоянии, решил на время дать ей отдых и не гонять её с совершенствованием боевых навыков. Желая хоть немного вернуть Фьоре вкус к жизни, Филипп часто беседовал с ней на отвлечённые темы в библиотеке, водил её на показы мистерий в городе, покупал для неё новые книги и заказывал для девушки новые платья, приглашал её на совместные прогулки по городу и устраивал для неё пикники на природе. Фьора искренне благодарила сюзерена за то, что он для неё делает, порой робкая улыбка мелькала на губах девушки, тёплым огоньком признательности светились серые глаза. С течением времени Фьора уже и не знала, как ей относиться к своему сюзерену. Двойственные чувства боролись между собой в её душе. С одной стороны, Фьора должна была мстить за своего отца, убитого на дуэли герцогом де Селонже, пока она дышит и бежит по венам её кровь, должна была положить на алтарь мести за родителя всю свою жизнь, она не имеет права предавать память родного отца. Она — единственная из герцогов Бертенских на этом свете, что накладывает свои обязательства. Но с другой стороны, Фьора постепенно проникалась благодарностью и нежностью, безмерным теплом к своему сюзерену, который протянул ей руку и не бросил наедине с её горем, заботился о ней, был рядом, помогал и поддерживал. Фьора презирала и ненавидела себя за то, что вопреки долгу кровной мести за отца, она проникается светлыми чувствами к его убийце. Что до Филиппа, то он часто ловил себя на мысли, что с появлением в его жизни Фьоры он утратил свой привычный уклад и покой, эта девушка вносила сумятицу в его думы и зажигала огнём текущую по венам кровь. Те дни, что он прожил в Бертене и был рядом с Фьорой, сильно изменили его чувства к этой девушке. Видя её горе и боль утраты близких, когда Фьора была похожа на собственного призрака, Филипп чувствовал, что ей нужна поддержка и опора, что одной ей будет нелегко выстоять перед лицом такого несчастья. И он охотно стал для девушки этой опорой и поддержкой, в которых она так нуждалась, даже без всяких просьб с её стороны. Он считал, что в такую нелёгкую пору для Фьоры он должен быть с ней рядом и подставить ей плечо, что он несёт за неё ответственность как её сюзерен и не имеет права бросить Фьору лицом к лицу с её горем. Примешивалось и здесь чувство вины перед девушкой за то, что из-за него она лишилась в десятилетнем возрасте родного отца. Филипп понимал, что вряд ли когда сумеет искупить вину перед Фьорой за гибель её родного, любимого и близкого человека, но считал, что должен хотя бы попытаться. Герцог де Селонже никогда раньше не смог бы допустить мысль, что вновь сможет испытывать к кому-то чувства нежности, тепла и стремление оберегать. Они оба, мужчина и девушка, запутались в паутине, из которой вряд ли смогут выбраться своими силами.