Горький яд ненависти

      Жаркие летние дни августа пролетали подобно чайкам. Желание жить вновь вернулось к Фьоре. Понемногу она оправлялась после постигшей её утраты, вновь училась чему-то радоваться. Например, радоваться времяпровождению с Кьярой во время ночёвок юной Альбицци в особняке на улице Роз, совместным вылазкам Кьяры и Фьоры искупаться в речке, прогулкам по городу и просмотру уличных представлений. Филипп совершенствовал с Фьорой её боевые навыки, вытаскивал девушку на совместные пикники на природе, нередко составлял ей компанию в библиотеке — где Фьора нередко читала книги из его большой коллекции. Большое удовольствие Фьоре доставляло слушать, как её сюзерен вслух читает ей какое-либо произведение. Низкий голос Селонже с лёгкой хрипотцой она находила очень красивым, внушающим уют и спокойствие. Фьора сама уже всё хуже и хуже понимала самое себя. Она ни на день не забывала, что должна воздать герцогу де Селонже за гибель с ним на дуэли её отца, должна отомстить убийце Франческо Бельтрами-де Бертен, как единственная живая наследница древнего и славного рода. Это её долг, если она считает себя дочерью своих родителей. Но в то же время Фьора ловила себя на том, что чувствует к своему сюзерену тепло и нежность, благодарность за сделанное для неё, ей нравилось его присутствие рядом с ней, девушку тянуло к бургундцу с пугающей её силой, кровь в венах горела огнём — стоило рыцарю случайно прикоснуться к ней, даже молчать с ним ей было легко. Не раз Фьора представляла перед мысленным взором, как Филипп привлекает её к себе, как его губы приникают в поцелуе к её губам, его руки блуждают по её телу… О таком Фьора читала в книгах, но не испытывала на себе, что ей очень хотелось пережить с Филиппом. И Фьора презирала себя, ненавидела за то, что её непреодолимо влечёт к убийце её отца, ругала себя за то, что не может совладать с собой, горя любовью к злейшему врагу, которому должна мстить, пока бьётся её сердце в груди и бежит кровь по венам. Филипп не догадывался о том, какая внутренняя битва развернулась в душе Фьоры между противоположными друг другу чувствами. Но и он не избежал ловушки, в которую его поймало когда-то почти забытое ощущение нежности и тепла к другому человеку, к женщине. Его ловушка носила имя Фьора, её чёрные волосы густым водопадом струились ниже талии, а серые глаза так походили на заволочённое тучами зимнее небо. Филипп пребывал в плену пылкой любви к девушке, которая служит у него оруженосицей, живёт с ним под одной крышей, обладает пылким нравом и так прекрасна, и у него не было ни малейшего желания и сил разрушить этот плен. Филипп не думал, что после Беатрис де Ош сможет так сильно полюбить кого-то ещё, но дерзкая и своевольная девчонка из почти что разорённого герцогства стала тем человеком, ради которого Филипп был готов броситься в любое пекло и к чьим ногам готов бросить целый мир, кто стала для него всем миром. Не единожды он рисовал в своём сознании картины, как преподносит ей обручальный браслет, как священник читает над ними молитву, связывая церковным обрядом навсегда и воедино их жизни, как в спальне наедине он не спеша спускает с плеч Фьоры сорочку и оставляет поцелуи на шее Фьоры, спускаясь ниже к её ключице и груди. Не было дня, чтобы Селонже не мечтал позволить себе ласку к Фьоре, а не просто водить её на развлекательные мероприятия, беседовать с ней, читать вместе книги в библиотеке и выбираться на пикники. Но каждый раз, стоило ему помыслить о чём-то большем, он мысленно одёргивал себя и напоминал себе же, что если он попытается Фьоре намекнуть на нечто большее, собственная оруженосица с негодованием его отвергнет, верная памяти своего убитого им отца. Совместное существование с Фьорой под одной крышей было для Филиппа одновременно и пыткой, и Раем. Минул год, как Фьора живёт в его доме. Ещё два года её службы — и Филиппу предстоит посвящать её в рыцари, после этого ему придётся отпустить девушку от себя, как бы ни было Селонже мучительно думать об этом. Про себя Филипп молился о том, чтобы время не утекало так быстро, чтобы эти оставшиеся два года службы Фьоры не пролетали так быстро, чтобы она была рядом. Одно портило Филиппу радость жизни под одной крышей со своей несбыточной мечтой — Фьора не оставляла своих визитов в дом графа Кампобассо, от общения с которым Филипп неоднократно предостерегал свою оруженосицу. — Монсеньор, а что у нас на ужин? — как-то раз спросила Фьора, вернувшись домой вечером в особняк на улице Роз после посиделок за чаем с пряниками у Никола и прогулки с Кьярой. — А что, Кампобассо лапшой не угостил? — сорвалось с языка Филиппа ехидное высказывание. — Монсеньор, как вы так можете говорить о графе Никола? Он хороший человек и любит меня! Он всегда был верным другом моего отца, прекратите уже о нём злословить! — вскипела Фьора, сердито прожигая Селонже взглядом своих серых глаз. — Фьора, я ваш сюзерен, если вы ещё не забыли об этом. И мой долг научить вас не только быть рыцарем, но и заботиться о вашем благополучии, я отвечаю за вас. Если не перед вашими близкими, то перед своей совестью, — заметил Филипп без тени гнева, мягко положив свою руку на плечо Фьоры. — Вам всего семнадцать, вы пока что не умеете разбираться в людях, а желающие этим воспользоваться всегда найдутся. Неужели вы сами не понимаете, что граф Никола манипулирует вами, играет на ваших дочерних чувствах? — Монсеньор, при всём к вам уважении, вы ошибаетесь. Граф Никола остался верен памяти моего отца и заботится обо мне из братской любви к своему погибшему товарищу. Он мне как отец, которого я потеряла. Когда я прихожу в гости к графу Кампобассо, то забываю о том, что я осталась круглой сиротой, что у меня никого из родных не осталось. Зачем вы порочите человека, который заботится обо мне как о своей родной дочери? — прозвучали горько слова Фьоры, взявшей руку Филиппа, которая ранее лежала на её плече, в свою. — Потому что хочу уберечь вас от человека, которому вы нужны для каких-то его корыстных целей, потому что хочу защитить. Я это уже говорил. Никола вами играет, манипулирует вашим чувством привязанности к нему ради своей выгоды. Но вы как будто засунули в уши свечной воск подобно Одиссею, — горько усмехнувшись, Филипп покачал головой и погладил по волосам Фьору, надувшуюся подобно воробью на ветке дерева в сильные холода. — Монсеньор, хочу только сказать вам, что вы ошибаетесь насчёт Никола. Когда я в десять лет поступила учиться в школу рыцарей, именно он опекал меня. Именно при его поддержке я поехала учиться в столицу. Граф Кампобассо заменил мне отца. И я была бы вам благодарна, если бы вы прекратили своё злословие про этого человека, — с непреклонностью и упрямством ответствовала Фьора, отшатнувшись от Филиппа. — Может быть, в ту пору у графа Никола и были к вам какие-то добрые чувства, и я допускаю, что он мог вас любить, но я не уверен, что сейчас в нём не победила своекорыстность любовь к вам, Фьора, — не оставлял Филипп попыток достучаться до девушки. — Я не хочу это слушать, монсеньор. Тема закрыта, — отрезала Фьора, убежав в свою комнату. Попытка Филиппа убедить в своей правоте оруженосицу успехом не увенчалась, как бы он ни старался. Одним сентябрьским днём с небес проливался такой сильный дождь, что Фьоре нечего было и думать о том, чтобы выбраться куда-то погулять с Кьярой. Даже пришлось отказаться от занятий боевой подготовкой под руководством Филиппа на свежем воздухе. Дождь как из ведра и размокшая земля во дворе никак не способствовали плодотворным упражнениям. Но зато Фьора могла устроиться со всеми удобствами в кабинете Филиппа и вместе почитать какую-нибудь книгу из его богатой библиотеки. Что она и сделала. Вдвоём молодой мужчина и девушка коротали время за чтением романа о Тристане и Изольде, читая друг другу вслух. Когда кто-то из них уставал читать, другой или другая его сменяли. Филипп и Фьора, несмотря на скверную погоду за окном, наслаждались этим днём в компании друг друга и проводили время за чтением романа, в процессе чтения обсуждая прочитанное. Как узнал Филипп, единственный персонаж в романе о Тристане и Изольде, который её не бесит, это служанка Бранжьена, которая всегда была верной Изольде, причём настолько, что легла вместо неё на брачное ложе с королём Марком, чтобы тот не узнал, что Изольда на момент их свадьбы не была девственницей. Оба, Селонже и Бельтрами, сидели на диване в его кабинете и распивали бутылку бургундского вина, закусывая приготовленными Матье де Прамом булочками с сыром. Филипп вслух читал книгу, а Фьора набралась смелости и прислонилась к Филиппу, наслаждаясь приятным звучанием его голоса и исходящим от него теплом. Но идиллию их прервал стук в дверь, которая при открывании скрипнула, и на пороге показался Матье, держа в руках какой-то лист бумаги. — Монсеньор герцог, прошу простить за то, что вас прерываю. Герцогиня де Бертен, вам письмо. Велено передать лично в руки, — Матье подошёл к Фьоре и вручил ей в руки бумагу. Фьора поблагодарила Матье и встала, пройдясь по кабинету, читая послание, в котором говорилось: «Здравствуй, дорогая Фьоретта. Надеюсь, ты ещё не забыла твоего верного и любящего тебя друга Никола. Моя дорогая девочка, срочная необходимость вынуждает меня отрывать тебя от твоих дел. Мне очень нужно с тобой поговорить. Приходи так быстро, как только можешь. Это очень важно. Крепко тебя обнимаю и желаю тебе всего самого наилучшего. С бесконечным теплом и уважением, Граф Никола ди Кампобассо». Фьора сложила записку вчетверо и убрала в карман своих бридж. — Монсеньор, граф Кампобассо просил срочно зайти к нему, это очень важно. Я пойду сегодня, — безапелляционно поставила Фьора перед фактом своего сюзерена, схватив одну булочку с подноса и поедая её на ходу. Выйдя из кабинета, Фьора отправилась в прихожую, Филипп вышел следом за ней, крича вдогонку, что по такой погоде лучше никуда не ходить. — Фьора, не может быть и речи о том, чтобы вы куда-то шли по такому дождю, оставайтесь дома! — Филипп схватил за руку Фьору, уже надевшую плащ и собиравшуюся переступать порог дома прямо в умываемый дождём Париж. — Вы не имеете права меня насильно удерживать! Я навещу друга моего отца, дело очень срочное! — возразила Фьора, вырвавшись от Филиппа и убежав на улицу. — Фьора, вернитесь сейчас же! Куда вы по такой погоде? — Филипп догнал девушку и схватил её за локоть. Дождь понемногу унялся, и теперь лишь редкие капли срывались с неба. — Монсеньор, скоро распогодится. Вам не стоит за меня переживать. Хочу вам напомнить, что хоть я ваша оруженосица, вы не можете мне запретить общаться с теми, с кем я хочу! — воскликнула недовольно Фьора, вскинув голову и побежав прочь от дома сюзерена. За полтора часа она добралась до дома Никола Кампобассо. Постучав в двери его особняка, Фьора ждала, когда ей откроют. Впустила её внутрь подошедшая к двери открывать молодая служанка, она же и проводила Фьору до дверей кабинета своего хозяина, оставив после девушку одну. Нерешительно потоптавшись у дверей кабинета Кампобассо, Фьора вздохнула и повернула ручку, потянув дверь на себя, после переступила порог. — А, Фьоретта, здравствуй, — поприветствовал Никола вошедшую девушку, — я ждал тебя, дитя моё. Садись, — граф указал на кресло напротив его собственного. Фьора присела, скрестив руки на груди. — Вы приглашали меня, вот я и пришла. Рада видеть вас в добром здравии, — Фьора улыбнулась Никола. — Фьора, моя дорогая, я позвал тебя по той простой причине, что дело очень серьёзное. Как ты знаешь, семья покойного светлейшего короля Людовика пребывает в ссылке, в Оверни… По милости узурпатора Карла, сжившего со свету своего брата. — Да, мне это известно, — Фьора грустно улыбнулась и устремила взгляд своих больших серых глаз в окно. Одна прядь чёрных волос выбилась из причёски и девушка заправила её за ухо. — Фьора, твой сюзерен замыслил уничтожить бывшую королеву Шарлотту, принцесс Жанну и Анну с принцем Карлом. — Я поверить в это не могу, граф! — Фьора в ужасе зажала себе рот рукой. Девушка очень симпатизировала покойному королю Луи и эта симпатия распространилась на его семью, живущую в изгнании, поэтому её очень тревожило, что с ними будет. — Но тебе придётся в это поверить, Фьора. У кардинала дю Амеля в кабинете я нашёл список смертников, где первыми значатся имена королевы с детьми. — Взяв со стола лист бумаги, Кампобассо протянул его Фьоре. Девушка бегло проглядела написанное на листе бумаги, не веря прочитанному и пробегая текст глазами по второму и третьему разу. Увы, граф Кампобассо не шутил насчёт того, что в списке была указана семья покойного Людовика XI. — Сама видишь, Фьора, до чего дошёл в своей жестокости твой сеньор, — Кола покачал головой и возвёл глаза к потолку, — не забывай, именно он застрелил на дуэли твоего отца… В сознании Фьоры проносились ворохами события из прошлого. События семилетней давности. Гибель родного отца, тело которого с простреленной левой грудью, в крови, привезли на носилках Филипп и его люди. Малышки Пьетра и Карла, прячущиеся за спиной Иеронимы. Фьора, давшая клятву в десять лет отомстить за отца Филиппу. Нагрянувшие спустя неделю солдаты Карла Смелого, которые расхитили ценности в Бертене и уехали. Тяжесть сиротства, боль утраты… — Фьора, хватит считать ворон, — прервал Кампобассо поток её воспоминаний. — Я вас внимательно слушаю, граф, — Фьора села в кресле ровнее. — Фьора, герцога де Селонже нужно остановить, причём немедленно. — Вынув из кармана своего колета какую-то прозрачную склянку с серым порошком, Никола отдал её в руки Фьоры. — Фьора, девочка моя, возможно именно в твоих руках находится судьба законных властителей Франции и всей страны. Не дай же своему бессердечному сеньору лишить страну её будущего. — Что от меня требуется? — сразу перешла она к делу. — Подсыпь этот порошок в вино герцогу. Отомсти за своего отца и спаси семью покойного короля Людовика. Довольно мессер де Селонже гневил небеса своими делами. — Вы хотите, чтобы я его убила? — Фьора ощутила, как похолодело у неё в животе. Кровь прилила от лица к пропустившему удар сердцу. — Мне кажется, что убийство… — Порой единственный выход, Фьора, — не дал ей закончить Кампобассо, — увы, с такими как мессер де Селонже решать всё словами бесполезно. — Я сделаю это, — девушка вздохнула и спрятала склянку с ядом в карман своих бридж. — До свидания, граф. — Фьора встала с кресла и покинула кабинет. Фьора покинула дом Никола и шла обратно домой на улицу Роз в полной растерянности и в расстроенных чувствах. У неё не вызывали сомнения слова графа Кампобассо, что герцог де Селонже готовит уничтожение близких покойного короля Людовика. Как думала Фьора, если Филипп смог застрелить её отца, то и убить бывшую королеву с её родными у него поднимется рука. Фьора не теряла надежды, что Карл Смелый недолго продержится на троне, что однажды на троне Франции будет сидеть законный наследник Людовика — принц Карл. Желание мести и стремление защитить семью покойного короля Людовика заглушило в душе Фьоры голос совести, шепчущей своей владелице, что убивать человека, который сделал тебе столько добра — настоящее вероломство, но Фьора ему не вняла. Пусть к Филиппу в её сердце зародилась первая робкая любовь, Фьора решила, что сумеет принести её в жертву своей цели, всё равно ей нельзя любить того, кто убил её отца семь лет назад. Придя домой, Фьора извинилась перед Филиппом, что вела себя с ним так дерзко и убегала в такой спешке, предложив возобновить чтения истории о Тристане и Изольде. Филипп не держал на неё зла и встретил её идею провести вместе досуг одобрительно. Начатая бутылка вина была опустошена до половины и словно ждала Фьору, половина сырных булочек тоже была не тронута. Пока Филипп читал вслух девушке роман, Фьора стояла около его рабочего стола спиной к сюзерену, распущенные волосы девушки заслоняли от Филиппа происходящее. Пользуясь этим, Фьора достала склянку с серым ядовитым порошком и высыпала в бокал Филиппа, в который налила вина, после она налила вино себе. Порошок в бокале Селонже быстро растворился. Вернувшись на диван к Филиппу, она протянула ему бокал с растворённым порошком. Но, хоть Фьора приняла решение избавиться от Филиппа, на душе у неё скреблись кошки, Фьора ощущала себя словно перепачканной во всех сточных канавах города. Она и хотела помешать Филиппу опустошать его бокал, хотела ему крикнуть, чтобы он не пил вина из своего бокала. Но в сознании Фьоры всплыли образ отца в крови и с дырой от пули в левой груди, да слова графа Кампобассо, что герцог де Селонже замыслил по приказу дю Амеля убить королеву Шарлотту и принцесс Анну с Жанной вместе с принцем Карлом, которые живут в ссылке. И Фьора заставила голос совести заткнуться. Опустошив свой бокал, Филипп поставил его на свой стол и потёр горло, закашлявшись. Потом он схватился за горло. — Фьора!.. что… здесь было?! — вырвалось у Филиппа сквозь кашель, он жадно хватал ртом воздух, рухнув на колени. — То, что помешает вам дальше совершать ваши преступления. Вы не сможете больше никому навредить, — выдавила из себя Фьора сквозь слёзы, размазывая их по лицу. — Подлая тварь! А я доверял вам, как последний идиот — доверял! — выкрикнул Филипп, упав на пол, сжавшись всем телом и схватившись за живот, не переставая хватать ртом воздух. Незаметно он открыл тайник в своём кольце и съел какое-то зёрнышко. — Ваша Милость, что тут у вас произошло? — раздался вопрос вошедшего в кабинет Филиппа и немало встревоженного Матье де Прама. — Она… пыталась отравить… меня! — еле выдавил из себя Филипп, тяжело дыша и покрываясь испариной. Дальше всё произошло настолько быстро, что Фьора даже не сумела вовремя среагировать. В считанные секунды Матье очутился рядом с Фьорой и оглушил её ударом кулака, и больше девушка в своём беспамятстве не помнила ничего… Очнулась Фьора уже в тёмном подвале среди груды старых и позабытых вещей, в полутьме — свет робко проникал через стёкла в слуховом оконце. Голова звенела как пустая бочка. Ощупав свою голову, Фьора даже нашла на ней шишку. Наверное, от кулака Матье де Прама… Кое-как поднявшись на ноги, хотя голова её кружилась, Фьора прошлась по своему узилищу, но особо расхаживаться здесь в маленьком помещении она не могла. Внезапно до слуха Фьоры донеслись звуки кованых сапог по вымощенному дорогой плиткой полу, замок на двери её темницы лязгнул, и вместе с Матье де Прамом зашло человека три в лёгких доспехах и ливрее королевской гвардии. — Вот эта отравительница, Фьора Бельтрами-де Бертен. Мой господин год назад взял её себе в оруженосцы. Кто же знал, что девчонка так ему за доброту отплатит?.. — относился вопрос Матье к категории риторических. — Ну, а вы, мессир де Прам, почём знаете, что она отравила вашего господина? — спросил молодой светловолосый гвардеец. — Хотелось бы тоже узнать, — вторил товарищу гвардеец с каштановыми волосами и пышными усами. — Мой господин сам мне сказал, что она пыталась его отравить, — прозвучал ответ Матье. — Я тогда её оглушил и запер здесь. Вот это я нашёл в её карманах, — с этими словами Матье передал пустую склянку, в которой был споенный Филиппу яд, рыжеволосому гвардейцу, который принялся внимательно изучать улику. — А как сейчас ваш господин? — поинтересовался немолодой рыжеволосый гвардеец, подозрительно косясь на перепуганную и словно окаменевшую Фьору. — Сейчас возле него сиделка. Мой господин совсем плох. Я боюсь, что он может не пережить эту ночь, — печально проронил Матье, опустив голову. — И всё из-за этой дряни! — Матье хотел кинуться с кулаками на Фьору, но его остановил рыжеволосый гвардеец. Двое других служителей порядка тем временем скрутили Фьору, вопреки её попыткам сопротивляться, и связали ей руки крепкой верёвкой. Но она молчала и ничего не говорила, только плакала, всхлипывала и шмыгала носом, прекрасно понимая, что оправдания ей не помогут. Матье вышел из подвала, поднявшись по ступенькам. Гвардейцы грубо выволокли Фьору из подвала, а затем и из дома. Доведя девушку до закрытой повозки, запряжённой шестёркой лошадей, гвардейцы открыли дверцу повозки, втолкнули в неё Фьору и закрыли за девушкой дверцу. Повозка неслась по парижским дорогам до каменного тюремного здания Бастилии. Первое, что с Фьорой не преминули сделать, это отобрать у неё обувь и одежду, выдав ей грубое рубище. Пока Фьора вынужденно переодевалась в то, что ей дали, ей пришлось вытерпеть в свою сторону немало сальных взглядов и выслушать много сомнительных похабных комплиментов её красоте, которая всё равно зачахнет в стенах тюрьмы. После её потащили в допросную, где выбивали из неё признательные показания. Но с Фьорой тюремщикам даже стараться не пришлось — девушка мгновенно созналась во всём, в чём её обвиняли, не выдержав избиений, от которых болело всё тело, и, испугавшись угрозы, что её запрут в камере с мужчинами, которые точно не откажут себе в таком удовольствии как дармовая девка… Но лишь одно не смогли вытащить из Фьоры её тюремщики — как бы её ни запугивали, как бы ни избивали, Фьора не выдала графа Кампобассо, заявляя, что действовала одна. Заточили девушку в сырой и холодной тюремной камере, где из всех удобств была лишь охапка соломы, источающая скверный запах, и ведро для справления нужды. Плесень сочилась с потолка и стен камеры, сновали туда-сюда крысы, от чего Фьоре было ещё противнее здесь находиться. Поесть ей дали кусок чёрствого хлеба и кружку холодной воды. Воду Фьора выпила, но была так угнетена морально всем произошедшим, что разделила свой хлеб с обитающими в её камере крысами. Так потянулись для Фьоры долгие и однообразные дни в тюрьме. Каждый день ей приносили раз в сутки поесть кусок хлеба и кружку воды. Каждый день её таскали на допросы, где насилием и угрозами пытались вытащить новые сведения — после которых на теле Фьоры места живого не было от синяков и кровоподтёков, но поняв, что из Фьоры больше ничего не вытащить, прекратили таскать её на допросы спустя два месяца. Существование Фьоры в тюрьме было мучительно для девушки. От запаха собственного немытого тела давно стало тошно, тогда как Фьора привыкла к различным маслам и розовому мылу в доме своего сюзерена. Стены тюремной камеры, казалось, сужались вокруг неё и грозили раздавить. Как узнала Фьора позже, по подозрению в попытке отравить Филиппа де Селонже в Бастилии также содержался граф Никола Кампобассо — это Фьоре довелось узнать, подслушав разговор двух стражников, когда её вели в камеру после крайнего допроса. К большому сожалению для Фьоры, у неё не было никакой возможности поговорить с Никола хоть немного, расспросить — как с ним обращаются, сказать несколько ободряющих слов и поддержать, хотя сама Фьора сильно нуждалась в поддержке и словах ободрения. У неё не было надежды, что она выберется из Бастилии, не было надежды остаться в живых. Над Фьорой ещё не было суда, но девушку не покидала мысль, что её не ждёт ничего, кроме эшафота на Гревской площади. Наступил декабрь, принеся с собой пробирающие до костей зимние холода, от которых у Фьоры зуб на зуб не попадал. Не спасало даже то, что Фьора куталась в солому, надеясь спастись от холода тюремной камеры. Всё, что Фьоре оставалось в её положении — это оплакивать свою порушенную своими руками жизнь, убитую и поруганную ею любовь, свои надежды и мечты… всё она утратила, ничего не осталось… Так желавшая отомстить за своего отца и спасти семью покойного короля Людовика, сейчас Фьора ожидает суда над ней в тюрьме. Даже никаких свиданий ей не разрешали. Наверняка единственным человеком, кто вообще станет скорбеть о Фьоре, когда её казнят за убийство своего сюзерена, будет Кьяра Альбицци. Никого из родных у Фьоры не осталось, и всё её немногое состояние, скорее всего, перейдёт в руки короля Карла Смелого… Фьора много бы отдала сейчас за то, чтобы снова стать ребёнком, снова жить с отцом, Иеронимой и сестричками, чтобы не знать никаких забот и тревог, чтобы купаться в любви и заботе своих родителей. За большое счастье девушка сейчас бы посчитала хотя бы одно короткое свидание с Кьярой — поделиться с ней тяжестью на сердце, поплакать у неё на плече, а не в одиночестве — зарывшись в пахнущую гнилью солому. Но даже в этом ей было отказано. Вот уже три месяца она узница Бастилии — за то, что отравила собственного сюзерена. У Фьоры не было сомнений в том, что Филипп мёртв. После такого, как думала девушка, не выживают. В тот злополучный день Фьора высыпала в бокал вина Филиппа весь порошок из склянки, данной ей графом Кампобассо. Пребывание в тюрьме очень дурно сказалось не только на душе Фьоры, отняв у неё мужество и надежду, но и на её телесном здоровье: всё чаще Фьору стал мучить сильный и буквально раздирающий грудь кашель, от которого боль отдавала даже в лопатки. От постоянного недоедания Фьора очень сильно ослабла и еле находила силы на то, чтобы встать со своей кучи соломы по утрам. Под глазами её обозначились тёмные круги, лицо сильно похудевшей Фьоры осунулось и было бледно, словно девушку достали из гроба. Сейчас Фьора без сил лежала на своей куче соломы и уныло взирала на низкий потолок её камеры. Упади ей сейчас на голову небосвод, Фьоре казалось, что она бы не дрогнула. Но из её апатии Фьору вырвал лязг замка её камеры, дверь открылась, и молодой стражник переступил порог. — Бельтрами, к тебе посетитель, — сообщил он ей. От неожиданности Фьора резко подскочила и села на своём ложе. — Кто ко мне пришёл? Неужели Кьяра? — сорвались с губ Фьоры слова, исполненные робкой надежды. — Ну, здравствуйте, Фьора, — раздался знакомый голос, и порог камеры Фьоры переступил человек, которого она уж точно не ждала увидеть. — Мессир де Селонже… — прошептала Фьора, не веря своим глазам и перекрестившись. — Подумать только, девушка… До чего вы докатились, — горько проронил Филипп, скрестив руки на груди и смерив Фьору суровым взглядом светло-карих глаз.