Пепел и пыль

Мой следующий день в штабе начинается с хаоса. Только я перешагиваю порог тренировочного зала, как меня перехватывает Нина и тащит в сторону секции с оружием. — Что? В чём дело? Как не пытаюсь остановить нас или хотя бы вырваться из цепкой хватки, ничего не выходит. — У меня две новости, — произносит Нина, выпуская мою руку лишь по собственному желанию. Тогда мы уже стоим в оружейной. Нина кидается от одной полки к другой с поясом защитника в руках, цепляя к нему оружие и прочие приспособления. Когда всё готово, она критическим взглядом осматривает получившееся и одевает пояс на меня, затягивая так, что тот больно впивается в бока. Ничто не пугает меня сильнее, чем спешка без объяснения причины. — Первая: кажется, Христоф дал о себе знать. Вторая: тебе придётся идти на задание. — Что? Когда? — Сейчас. — Но я не готова! — смеюсь, расценивая слова Нины как шутку. Но её лицо эмоции не трогают. Тогда и я серьезнею. — Посмотри на меня, я в платье! Юбка будет меш… Меня перебивает звук рвущейся ткани. Вот и нет юбки; точнее, теперь её подол едва покрывает колени рваным краем. — Почему идти нужно именно мне? Нина пожимает плечами. — Собрана пятёрка лучших защитников, ты в их числе. Приказ Авеля. — А что за задание? Нина быстро облизывает губы. Удерживает паузу, отходит в сторону, проверяя, не ошивается ли кто-нибудь возле нас. И только потом сообщает: — Атаковали церквушку на окраине, и по описанию свидетелей нападавшие — наши старые знакомые химеры. — Церковь? — мои брови ползут вверх. — Мне нравится отношение Христофа к религии. — Я бы посмеялась вместе с тобой, но сегодня воскресенье, и прихожан там больше обычного. Они погибнут, если мы не поможем. Нина права. Я киваю, и тогда она снова хватает меня за локоть, в этот раз вытягивая из оружейной и утаскивая к противоположной входу стене. Я вижу дверь, которой раньше здесь не было: деревянную, с вставками из драгоценного на вид камня. Портал. — Куда он ведёт? — А ты как думаешь? Нина обходит меня, в последний раз поправляет оружие на моём поясе. Он такой тяжёлый, что непроизвольно меняется походка, а колени даже в статическом состоянии немного согнуты. Нина сама вооружила меня, а потому знает, что патронов для револьвера достаточно. И всё равно она их пересчитывает, шевеля губами, но ничего не произнося вслух. Лишь окончательно убедившись, что всё в норме, она на выдохе говорит: — Я бы пошла с тобой, но Авель хочет собрать совещание в связи со сложившейся ситуацией. Если я не приду, они могут что-то заподозрить. К тому же, инструкторам и кураторам… — Нельзя участвовать в миссиях, категория опасности которых не превышает угрозу жизни тридцати и более человек, — заканчиваю я. Это Аполлинария прекрасно знает. — Я постараюсь узнать как можно больше на этом совещании, — говорит Нина. Убедившись, что никто не смотрит, она быстро обнимает меня за плечи. — А ты береги себя. И возвращайся невредимой.

***

Звук захлопывающейся двери за моей спиной тонет в чужих криках. Я кладу ладонь на револьвер. Портал перенёс меня в церковь, но не в главный зал, а в закуток, что-то вроде бытовки или кладовой. Покидаю её быстро, иду на голоса, громкость которых повышается с каждым моим шагом. Вместе с этим внутри, где-то в животе, появляется странное ощущение, а под кожей активизируются сотни иголок, особенно в пальцах, касающихся гладкой поверхности револьвера. Такое случается у Аполлинарии перед каждой миссией, перед моментом, когда придётся спустить курок, перед мгновением, где уже никто не попросит её обойтись предупреждением. А в процессе — лишь желание спасти и спастись. Едва попадаю в главный зал, как мне приходится упасть на пол, ограждая себя от летящей стрелы. Я откатываюсь в сторону, прячусь за скамейкой. — Это Аполлинария! — кричу, не поднимая головы. — Не враг! Фаина опускает лук, но продолжает держать стрелу на его дуге. — Где ты была? — кричит она с надрывом. — Почему так долго? Я предпочитаю оставить её вопросы без ответа, и вместо этого, пока поднимаюсь на ноги, бегло осматриваю помещение. Я была в церквях от силы пару раз, и то в далёком детстве, когда маме ещё удавалось привести меня туда без истерик и сопротивления. Образ большого и освещённого только благодаря витражным окнам и многочисленным свечам помещения с расставленными по периметру деревянными скамейками, иконами в человеческий рост и людьми, на коленях просящими помощи у «кого-то свыше», никуда не исчезает, только теперь к нему присоединяются лица, рассечённые животным ужасом. Перекошенные рты больше не шепчут. Молитвы больше не являются чем-то интимным, сокровенным; они не просят денег, хлеба, благословения: сейчас всё, что им нужно — это возможность выжить. Я вижу кровь, она повсюду: стекает по стенам тонкими струйками, расползается на полу крупными пятнами, шипит, когда попадает на фитиль церковных свечей. — Помогите! Поворачиваю голову и вижу женщину, прижимающую к себе ребёнка. Они спрятались за мраморной колонной, и она перестанет быть хорошим убежищем, как только химеры пройдут чуть дальше. — Сидите тихо, — шёпотом прошу я. Женщина кивает. Ребёнок в её руках, мальчишка лет шести, дрожит как лист на ветру. В памяти всплывает девчонка, чьего отца мне не удалось спасти. Его звали Ричи, и он был фениксом широчайшей души, а я позволила его дочери остаться сиротой. Темнота внутри превращает кровь в ледяную воду. Иду дальше. Невинные продолжают кричать, их голоса множатся, переплетаясь в моей голове с воспоминанием о нападении в Огненных землях. В толпе загнанных в угол прихожан мелькают светлые волосы. Я почти выкрикиваю имя подруги, но вовремя вспоминаю, что её здесь нет. Нигде нет. Она мертва. Не пытаюсь собраться, потому что знаю — это невозможно. Вместо этого просто ныряю в бой, сбивая первую попавшуюся химеру с ног. Не различаю, кто это: парень или девушка, — и уж тем более, из чьих частей она или он состоит. Стреляю отлитыми из специального металла пулями, начинёнными посеребренным порохом. Стреляю в голову. У них нет никаких шансов. Я пользуюсь огнестрельным оружием лишь во второй раз, тогда как руки Аполлинарии делают всё с профессиональной ловкостью. И глазом не успеваю моргнуть, как пустеет барабан револьвера, а пальцы тянутся к новым пулям на поясе. Пока перезаряжаю, прячусь за деревянную кафедру. В нос ударяет резкий запах металла, и мне требуются лишние секунды, чтобы понять — я сижу в луже крови. Чуть подаюсь вперёд. Привалившемуся к другой стороне кафедры бедняге уже никто не сможет помочь. Его стеклянные глаза распахнуты, грудь не вздымается. Рука, лежащая на животе, ещё при жизни пыталась удержать органы на положенном им месте. Улавливаю движение с другой стороны. Резко разворачиваюсь, поднимая пистолет, которому до полностью заряженного барабана не хватает двух пуль. Человеческие руки поднимаются синхронно с моими. В глазах — мольба. На губах и подбородке — чужая кровь. — Пожалуйста, помогите, — просит химера. Девушка с зелёными глазами оборотня-кошки. На ней тонкая рваная сорочка, обнажающая чёрные раны на животе, груди и бёдрах. — Помогите нам… Она вертит головой, словно у неё затекла шея. Я почти верю ей, когда замечаю еле заметное изменение в лице. Линия рта расслабляется, демонстрируя острые зубы. Одновременно с рыком, который она издаёт, окружающее нас пространство взрывается звуком выстрела. Я не чувствую отдачи. Химера падает навзничь, сносит своим телом железную стойку со свечами. Первыми вспыхивают волосы и сорочка. В нос ударяет неприятный запах. Теперь я решаю внимательнее следить за своими целями. Может, это мне уже чудится, или глаза начинают видеть то, что хотел бы видеть мозг, но в каждом из лиц, которые каменеют маской ужаса после полученной в лоб смертельной пули, я вижу панику. Не похожи они на тех, кто осознают, что делают. Я возвращаюсь к женщине и ребёнку, чтобы проверить, в порядке ли они. Она не ранена, но её сын, я замечаю, больше не дрожит, только безвольно клонит голову назад, словно тряпичная кукла. Но, кажется, ещё дышит. Хочу помочь женщине, забрать у неё мальчишку, чтобы та сама смогла подняться. Протягиваю к ней руки, но что-то толкает меня вперёд, и я едва успеваю отклониться в сторону. Тяжёлое тело прижимает меня к полу. Я изворачиваюсь, скидываю его с себя. Это химера со стрелой в груди. Чёрные глаза смотрят сквозь меня, и от этого взгляда у меня бегут мурашки. Она ещё живая. Её губы шевелятся, и я, вопреки здравому смыслу, наклоняюсь ближе, чтобы попытаться расслышать немое послание. — … и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… Закончить молитву химера не успевает. Испуская последний вздох, она закрывает глаза. Её рука, до этого осторожно обхватывающая стрелу тонкими пальцами, падает в мою сторону. Я замечаю кривые, рваные шрамы на её запястье. — Хватить пролёживать бока! — кричит кто-то. Поднимаю глаза. Фаина стоит в нескольких шагах от меня. Это она убила химеру, и сейчас всё ещё продолжает держать её на прицеле. — Она умерла, — констатирую я. — Можешь опустить оружие. — Мне нет дела до твоего одобрения, — произносит Фаина, поджимая губы. Она подходит ближе, бьёт химеру носком под коленку. Та никак не реагирует. Тогда Фаина удовлетворённо кивает и опускает стрелу. — Что они такое? — спрашивает она у меня. Явно нехотя; она бы больше предпочла сейчас, наверное, пулю получить, чем признать, что ей нужна моя помощь. — Химеры, — говорю я. Фаина переводит задумчивый взгляд с моего лица на лежащую перед ней девушку. — Они ведь не были рождены такими, верно? — Я киваю в подтверждение её слов. — Но зачем? Кому понадобилось… Она продолжает говорить, но я отвлекаюсь на странный шелест, который человек непривычный едва ли расслышал бы. Мне знаком этот звук. Порыв воздуха, перебирающий что-то мягкое и плотное одновременно. Как взмахи крыльев. Хватает пары секунд, чтобы подскочить на ноги и кинуться на Фаину. Вместе с ней мы падаем на иконы, больно бьёмся коленями и локтями друг об друга. Я переворачиваюсь на живот. Моя правая рука болтается плетью, я больше её не контролирую. Плечо горит огнём и теперь даже через рукав платья выглядит каким-то неестественно угловатым. Пистолет потерян, и я, изловчившись, выхватываю единственный нож, который, наверное, Нина подвесила на пояс специально для меня, а не для Аполлинарии. Левая рука слушается намного хуже. Возможность промаха слишком велика, но это всё же лучше, чем бездействие. Выкидываю руку вперёд, нож соскальзывает с пальцев. Всё замирает. Есть только крутящееся в воздухе оружие и химера, порхающая рядом с нами на чёрных крыльях сирены. Не слышу звука входящего в плоть лезвия, но одно перед этим моментом успеваю заметить: я бросила недостаточно точно, и у химеры была возможность увернуться, но она ею не воспользовалась. Более того, химера спустилась чуть ниже, позволяя ножу попасть точно в сердце. Нет, мне не могло показаться. Химера хотела умереть. — Ты... спасла... меня, — тяжело дыша, говорит Фаина. Я отрываю взгляд от рухнувшей, словно камень, химеры, и оборачиваюсь на Фаину. Её глаза широко распахнуты и выражают искреннее удивление. — Кто-то же должен был, — киваю я, не меняясь в лице. Не хочу, чтобы она думала, что это что-то меняет. — Но это ничего не меняет, — тут же произносит Фаина, словно прочитав мои мысли. Ещё мгновение, и жёсткость лица возвращается. На ноги Фаина поднимается уже с гордо поднятой головой. Я на коленях подползаю к сирене. Возвращаю свой нож. Из открытой раны тёмная, почти чёрная, кровь бьёт толчками. — Кажется, мы справились, — слышу голос Фаины. — Четверо из прихожан погибли ещё до нашего прибытия, остальные живы. — Кто ещё был с нами? — спрашиваю я. — Нин… Инструктор сказал, что в бой вышла пятёрка лучших. С другим всё в порядке? — Да, — Фаина головой указывает куда-то в сторону. Я, продолжая стоять на коленях, прослеживаю путь её взгляда. Лысый парень со странным шрамом в виде звезды на правом виске преграждает прихожанам путь на выход. Когда на него со всех сторон начинают сыпаться вопросы, он вытаскивает из кармашка на поясе квадратную коробочку и поджигает её пламенем церковной свечи. Сначала она вспыхивает фиолетовым, потом взрывается. По церкви разносится бледно-синий дым, пахнущий травами и химикатами. Запах магии. Нейтрализатор, понимаю я. А иначе как объяснить то, что теперь все прихожане замерли на месте и уставились куда-то перед собой? Вместе с лысым за нейтральзованными прихожанами следит парень с чёрным ёжиком из волос. Высокий, худой и нескладный, он на удивление ловко обращается с ножами, когда распихивает их по чехлам на поясе. Последней отправленной на задание защитницей оказывается полная девушка с шипованной дубинкой. Её зовут Марья, и она дочь одного из кураторов, только я не могу вспомнить, какого... Пряча за спину лук и так и не спущенную стрелу, Фаина оглядывается по сторонам. Лысый парень, чьё имя ускользает от меня в воспоминаниях Аполлинарии, открывает портал и исчезает в нём. Через некоторое время возвращается с подмогой в лице миротворцев с широкими носилками. Одни занимаются ранеными химерами и теми, кто без сознания или уже не может оказывать сопротивление, другие помогают прихожанам. Что-то объясняют им, на скорую руку обрабатывают их раны. Тем, кто в более плачевном состоянии, они накладывают повязки и дают какое-то лекарство с собой. Знаю, мне следовало бы присоединиться к ним, но я никак не могу заставить себя подняться. Одежда, пропитанная чужой кровью, тяжестью камня тянет меня к полу. От воспоминаний пухнет голова. Перед глазами всё мешается в один сплошной клубок: заварушка с сиренами в баре, битва в Огненных землях и сегодняшнее задание. Я схожу с ума. Прошлое, настоящее и будущее уже не имеют чётких границ. И возможно, не имеют значения. Всё равно все умирают. Какая разница, где и когда. — Апа! Это не моё имя. — Аполлинария! Передо мной на корточки присаживается темноволосый парень. На его лице беспокойство. Он помогает мне подняться. — Ты ранена? Качаю головой. Боль в вывихнутом плече ни на секунду не оставляет меня. Резкая, режущая, она заставляет дышать часто и плотно сжать челюсть, чтобы не закричать. Родя ведёт меня к порталу. Чтобы отвлечься, считаю трупы: Фаина не врала насчёт четырёх гражданских, плюс к этому ещё немногим меньше десятка химер. Остальные живы, но без сознания или на пределе своих сил. Сопротивляться не будут — так считают стражи, поэтому при транспортировке даже не связывают им руки. — Поговори со мной, — просит Родя, встряхивая меня. От боли перед глазами пляшут белые пятна. — Что ты хочешь услышать? — спрашиваю. Родя слегка щурится. Его губы, вопреки явному желанию что-то сказать, смыкаются. — Извини, — произношу тихо. Мне не хочется обижать его. — Я в порядке, просто… немного устала. И у меня вывихнута рука. Родя улыбается поджатыми губами. Эта улыбка напоминает мне Даню, и мысли о брате немного притупляют боль. — С этим мы справимся, — рост позволяет Роде бегло чмокнуть меня в макушку. — Бывали времена страшнее.

***

Я сижу на жёсткой кушетке. Пока на руку накладывают повязку, болтаю ногами в воздухе, пытаясь сохранять невозмутимое выражение. Сейчас плечо уже не болит, но пару минут назад, когда его вправляли на место, не знаю, как мне удалось остаться в сознании: боль была страшная, плечо горело, как если бы кому-то вздумалось пытать меня утюгом. Куратор миротворцев стоит в стороне и внимательно следит за тем, как его подопечные справляются с работой над нашими ранами: у Фаины рассечена бровь, у лысого парня (кто-то из миротворцев называет его по имени — Леон) раны на ноге по форме зубов, видимо, желавших откусить немного плоти, у высокого сломаны два пальца и рана на плече, у Марьи что-то с головой, но если она в сознании, значит, ничего серьёзного. В общем, мы в порядке. По крайней мере, нам повезло больше, чем тем прихожанам, которых сегодня передадут родственникам со словами глубочайших соболезнований. Химер тоже разместили в больничном крыле; тех, кто выжил. Интересно, куда дели мёртвых? — Что будет с ними? — спрашиваю я, кивая на соседнюю кровать. Брошенная туда химера продолжает истекать кровью. Никто не подошёл к ней с момента нашего возвращения. Её ранение — заслуга Леона. Полоса от лезвия топора пересекает её живот поперёк. Не знаю, каким чудом химера всё ещё дышит. — Этим вопросом занимается Совет, — отвечает куратор миротворцев: седой мужчина, чьи длинные волосы убраны в низкий хвост. Глубокие морщины разрезают уголки его глаз и губ. Пока что он самый пожилой из всех, кого я видела в штабе. — До принятия решения они будут находиться здесь под строгим надзором. Весомость его слов подкрепляют появившиеся защитники, вооружённые до зубов. Они распределяются по всей территории больничного крыла. Где все они были, пока мы впятером пытались спасти людей в церкви? Мне точно не дадут поговорить с кем-либо из химер, но именно так я смогу убедиться в верности своих выводов. История знает сотни случаев, когда необоснованные обвинения рушили невинные жизни, и чтобы ничего не добавлять в этот список, я решаю рискнуть. Когда миротворец заканчивает с моей рукой и отходит в сторону, я быстро спрыгиваю со своей кушетки и кидаюсь к соседней. Химера впивается в меня глазами, когда понимает, что я направляюсь именно к ней. — Помогите … — шепчет химера. Кровь на её губах пузырится вместе со слюной. — Конечно, — киваю я. Кладу ладонь здоровой руки на её рану, прижимая сильнее в попытке остановить кровь. Кто-то за моей спиной зовёт Аполлинарию. Глаза застилают слёзы боли, когда я аккуратно вытаскиваю руку из повязки, фиксирующей её в подвешенном состоянии, и хватаюсь за нож на поясе. Перепачканный чёрной кровью химеры-сирены, он напоминает оружие мести, оружие смерти, оружие, которое будет пущено в бой в любой момент, несмотря на обстоятельства. — Если кто-то попытается меня остановить, я буду обороняться, — произношу сквозь зубы. Не слышу, чтобы кто-то приближался. Не думаю, что мне удалось напугать защитников, скорее, они просто ожидают приказа. Боль туманит зрение. Я смаргиваю непрошеные слёзы и спрашиваю: — Как вы оказались в церкви? Вы пришли туда сами? Приходится перейти на шёпот и наклониться так низко, что мои волосы касаются подушки. — Он привёл нас туда.… Через портал... Внутри приятной волной растекается чувство собственной правоты. — Ведь вам не надо было убивать прихожан, верно? Он не для этого туда вас привёл? Чуть выпрямляюсь, чтобы взглянуть на химеру. Ядовито-зелёные волосы разметались по подушке, такого же цвета глаза ищут в моих что-то большее, чем понимание: помощь, поддержку, спасение. — Он сказал, что мы ему больше не нужны… — химера дышит наладом. — Мы для него были слишком… слабые.… Это была бы растрата… его силы. Химера заходится в кашле. Я сильнее прижимаю ладонь к её ране. Мои пальцы тонут в промокшей насквозь ткани рубашки. — Его силы… — повторяю я, задумываясь. — То есть, его крови? Он не хотел делать вам переливание? — Нам… нет...Только тем, кто силён… Кто переборол последнюю стадию… Каждый раз, когда химера замолкает и начинает кашлять, я думаю, что это конец — больше мне ничего не удастся узнать. Но вопреки моим ожиданиям, она оказывается сильнее, чем может себе позволить, и после очередного приступа снова вдыхает, хоть и не полной грудью. — Ты была дриадой, верно? — спрашиваю я. Зелёные волосы, зелёные глаза. Я не могла ошибиться. И химера кивает. — Что ты имеешь в виду под последней стадией? — я продолжаю допрос в надежде, что ещё успею выведать всё необходимое. — Что-то от оборотня… досталось всем… и это спровоцировало голод.… У каждого разный, но большинство… — Вышли из-под контроля? — я пытаюсь помочь химере, подталкивая её в правильное направление. — Аполлинария! Приказной тон, требующий мгновенного повиновения. Я уже знаю, кто это, а потому сразу оборачиваюсь. Авель стоит между двумя защитниками, расположившимися у входа. Скрестил руки на груди и сверлит меня своим леденящим душу взглядом. Не знаю, чего он от меня ждёт. Хочет, чтобы я встала по стойке смирно или может отрапортовала по поводу причины своего глупого поведения? Сейчас Авель — меньшая из моих забот. Я снова обращаюсь к химере. — Что с вами происходило? — Начали нападать друг на друга… Он говорил что-то про генетический сбой, про отторжение клеток, про… Химера тяжело вздыхает. Это у неё получается не с первого раза, и я понимаю — конец близок. У нас осталось едва ли больше пары десятков секунд. — У тебя есть имя? — спрашиваю я. — Д… Дрио...па. — Дриопа, — я улыбаюсь, пытаясь вложить в этот жест то, что хотела бы увидеть сама, будучи при смерти — надежду. — Всё будет хорошо. Дриопа кивает. Её ресницы вздрагивают в последний раз. Зелёные глаза цвета летнего луга, цвета спелого лайма, цвета новогодней ёлки гаснут... Я видела столько смертей там, в церкви, но почему именно что-то окончательно во мне ломает? — Аполлинария, — снова зовёт Авель. Молча встаю, продолжая смотреть на Дриопу. Нимфы — вечно молодые и прекрасные создания, дети природы, потомки стихии, выглядят такими невинными. Они не заслужили всего этого. Никто не заслужил. — Что ты себе позволяешь? Сжимаю челюсть. Авель не получит от меня ни извинений, ни объяснений. Единственное, что он может ожидать — это пожелание идти к чёрту. Завожу руки за спину, разворачиваюсь, слегка покачиваясь. Боль в плече ощущается как единственная постоянная переменная. Она отрезвляет. — Она почила, директор, — сообщает куратор миротворцев, имея в виду химеру. Авель удовлетворённо кивает. Желание вмазать ему со всей дури растёт в геометрической прогрессии. — О чём ты с ней разговаривала, Аполлинария? Что спрашивала? Я качаю головой. Пусть понимает это, как хочет. — Ты сейчас не делаешь никому одолжение своим молчанием. Позади Авеля замечаю Нину. Кажется, она только подошла. Маячит за спиной Авеля, не знает, как бы ей протиснуться внутрь помещения. — Директор, — наконец говорит она, осторожно кладя ладонь Авелю на плечо. На этот жест он никак не реагирует. Лишь молча делает шаг в сторону, пропуская Нину. Бегло осмотрев всех присутствующих, Нина останавливает свой взгляд на мне. — Полагаю, задание защитники своё выполнили, — Нина оборачивается на Авеля через плечо. — Они могут быть свободны? — С них ещё доклад о проделанной работе, — напоминает Авель. Нина кивает со знанием дела. Она подаёт мне сигнал, едва заметно пошевелив пальцами. Я делаю несколько шагов в сторону выхода. — С вашего позволения, директор, этим мы займёмся у себя. — Нина жёстко, на пятках, так, как это может делать только военный человек, разворачивается в ровной стойке. — По срокам мы знаем, — рапортует она. — Всё будет предоставлено вовремя. — Уж будьте любезны, инструктор, — Авель кивает на меня. — Доколе она в вашем подчинении, спрашивать буду конкретно с вас. Нина кивает. Боль в руке окончательно стирает всякие границы сознания, и я вижу лишь Никиту. Лицо от меня скрыто, но спина напряжена, ладони сжаты в кулаки. Бен жаловался на Татьяну, но мог ли он подумать, что есть кто-то гораздо строже? Не дожидаясь второго приглашения, следую за Ниной. Чувствую на себе взгляд Авеля, пока мою спину не прикрывает кто-то, кто двинулся следом. Наверняка другие защитники. Прикидываю, как бы нам с Ниной от них избавиться, чтобы остаться наедине, когда она вдруг останавливается (я едва успеваю притормозить, чтобы не врезаться в неё) и, не оборачиваясь, произносит: — Волк, Птица, Фонарь и Пуля — свободны, — отчеканивает она. Вышеупомянутые в лице Фаины, Леона, Марьи и высокого, чьего имени я ещё не вспомнила, протискиваясь мимо меня, уходят, кивнув Нине на прощанье. Я ожидаю, что Нина тут же обратит на меня внимание, но вместо этого она возобновляет движение, ведя меня по коридорам штаба, как заключённую. С той разницей, что пунктом назначения станет не тюрьма, а комната Алексея — в этом я уверена. — Почему у них такие прозвища? — спрашиваю я. — У Фаины фамилия такая, — Нина взмахивает рукой, перебирая воздух пальцами. — Орлова, Ласточкина, Воробьёва… Птичья, короче. Леон на четверть оборотень. У Пети рост под два метра, не фонарный ли столб? А Марья слишком уж гиперактивна. Ускоряем шаг, когда оказываемся в нужном крыле. В пункте назначения нас уже ожидает Бен. Едва мы оказываемся в комнате, как он подлетает ко мне и говорит: — Ты ранена. Протягивает руку, но моего правого плеча не касается. Вместо этого прикладывает её к своему. — Ты почувствовал? — удивляюсь я. — Мы оба, — Бен морщит нос. — В одну секунду рука от шеи и до кисти покрылась мелкими иголками. Решили, что инфаркт, но потом перед глазами возникла странная картинка: светлое помещение, чёрное парящее пятно, что-то блестящее разрезает воздух... — То, что видела я после травмы, — говорю я. — Церковь. Химера: я кидаю в неё нож… — С левой нерабочей? Неплохо! — Спасибо. Хочу пожать плечами, мол, ничего особенного, но это выходит у меня лишь одним и то дёргано, словно по мышцам пустили ток. — Тебе даже руку не подвязали, — говорит Бен. — Что за врачи там работают? — Подвязали, я платок сняла, чтобы угрожать присутствующим ножом. — Ладно, претензии с врачей снимаются, теперь вопрос к тебе: что творишь, болезная? — Слава хотела поговорить с выжившей химерой, — подключается Нина. Она плотно закрывает за нами дверь. — И как? — вмиг оживляется Бен. — Удалось что-нибудь разузнать? — Да. На ногах стоять тяжело, и я сажусь на кровать. Бой был короткий, но каждая клеточка тела ноет, не говоря уже о раненом плече. — Химеры оказались в церкви не по приказу Христофа: он направил их туда за ненадобностью. Выгнал. Выкинул. Сказал, что больше от них нет никакого толку. — Но ещё вчера… — начинает Бен, но сам себя обрывает. Прищурившись, он устремляет взгляд на моё лицо, словно именно в нём скрываются все ответы. — Не от всех клеток шли трубки! — Именно, — подтверждаю я. — Видимо, свою кровь перелить Христоф решил только тем, кто сможет это пережить. А потому химеры в церкви, они… Я замолкаю. Тяжело вздыхаю, прикрываю глаза и тру их кончиками пальцев. — Что? — спрашивает Нина. — Они хотели умереть. Пока мы вели бой с ними, они сражались с самими собой: с голодом и желанием наконец обрести покой. — С каким ещё голодом? — Дриада сказала, Христоф каждому из своих пленников трансплантировал часть оборотня, тем самым пробуждая в них звериную сторону. — Так он делал их сильнее, — говорит Нина. — А ещё превращал в монстров, способных на убийство ради еды, — добавляет Бен. Я киваю. — Вы не видели того, что видела я, — говорю я и слышу дрожь в собственном голосе. — Потерянность в их глазах. Они были голодны, но они не хотели убивать. У них просто не было другого выбора. Бен и Нина садятся на кровать, зажимая меня между собой. Повисает пауза, наполненная размышлениями; наверное, мощный слух оборотня сейчас услышал бы, как шевелятся механизмы у нас в головах. — Мы должны держаться вместе, — первым паузу нарушает Бен. — Следить, чтобы никто не натворил глупостей. Заботиться друг о друге. Я не понимаю, к чему он ведёт, но спросить не успеваю: Бен поворачивается и кивает на моё плечо. — Слава попробовала действовать в одиночку, и вот, к чему это привело. — Будет справедливым отметить, что это моя вина, — подаёт голос Нина. — Но, в свою защиту, уверяю — был дан приказ свыше. У Авеля есть данные о результатах последних экзаменов, он знал, что Аполлинария входит в пятёрку лучших. Если бы я, то есть Никита, не пустил её, Авель что-нибудь заподозрил бы. К тому же, Слава ведь защитница, я знала, что она справится. — Она всё ещё новичок... — Нет, — резко обрываю я. — Я больше не новичок. После всего, что я видела, после всего, через что прошла бок о бок с вами, между прочим, ты, Бен, права не имеешь называть меня новичком! Вскакиваю с кровати. Не знаю, куда себя деть, потому иду к окну и распахиваю его настежь, запуская в комнату тёплый ветер и аромат цветов. Это не помогает. Меня переполняет непонятно откуда взявшаяся злость на всё происходящее и больше всего на саму себя. — Твою самоуверенность, конечно, можно похвалить, но тот факт, что ты в первой своей заварушке по счастливой случайности осталась жива, не даёт тебе право считать себя всесильной, — говорит Бен за моей спиной. Я сжимаю край подоконника. — Не смей думать, что что-то обо мне знаешь, Бен, — произношу сквозь зубы. Разворачиваюсь, иду к выходу. Краем глаза замечаю, как большая фигура встаёт с кровати. — Ты куда? — спрашивает Нина. — Пойду, прогуляюсь. Кажется, сегодня у друга Аполлинарии свободный день, а их они, обычно, проводят вместе. Не хочу, чтобы он что-то заподозрил. Из комнаты выхожу, громко хлопнув дверью. Этот звук останавливает меня, прежде чем я бегом пускаюсь по коридору. Оборачиваюсь на дверь. Прижимаюсь к ней щекой, пытаюсь прислушаться. Не перегнула ли я палку? — И что это значит? — тихо, едва различимо, но до меня доносится Бенов голос. — Помнишь, что говорила Татьяна? — вопросом на вопрос отвечает ему Нина. — На войне нет победителей, есть только те, кто не сломался. Слава сломалась. И ты прав, мы должны держаться вместе, особенно пока мы зависимы друг от друга. Иначе нам не выстоять.

***

Я нахожу Родю во внутреннем дворике. Он сидит на скамейке и читает какую-то книгу. Его пиджак занимает место рядом, как и обувь: Родя забрался на скамейку с ногами. Завидев меня, он машет рукой. Книга падает на землю, и Роде приходится изловчиться, чтобы подобрать её, не меняя позу. — Здравствуй, — говорит Родя, когда я подхожу. Улыбается мне искренне, радостно. У него на щеках ямочки, как я раньше не замечала? — Что читаешь? — спрашиваю я. Отодвигаю подальше его пиджак, освобождая себе место. — Так, кое-что по медицине, — отвечает он. Я задумываюсь, и мысли медленно перетекают в чужие воспоминания. Последние годы Родя начал серьёзно увлекаться медициной. Такое дозволено каждому из стражей: после пары лет общей подготовки и вереницы определённых заслуг перед штабом, можно выбрать направление, в котором планируешь совершенствоваться. Родя предпочёл медицину. Из него выйдет отличный доктор. А Аполлинария… — Где твоя повязка? После того, как я распрощалась с повязкой, руку приходится фиксировать своими силами: сейчас я бережно прижимаю её к груди. — Рука уже в порядке. — Я не спрашивал, как твоя рука, — напоминает Родя. — Я спрашивал, что сталось с твоей повязкой. — Потеряла. В этот раз Родю мой ответ устраивает. Он откладывает книгу по другую сторону, тянется через меня за пиджаком. Под ним оказывается кожаный мешок. Родя снимает с мешка верёвку и, не прося разрешения, принимается за мою руку. Фиксирует плечо, приматывая его к корпусу, а из своего пиджака делает повязку для предплечья, подвешивая его в согнутом состоянии. — Тебе не стоило… — начинаю я, но Родя перебивает меня: — Я твой друг, — говорит он. — А ещё я лекарь. Будущий, конечно, но… Я приподнимаюсь и быстро чмокаю Родю в щёку. — Спасибо. Обескураженный поцелуем, Родя несколько долгих секунд смотрит на меня, затем ухмыляется и произносит: — Тебя точно что-то беспокоит. — Просто день с утра не задался, — отвечаю я. — Не хочу тебя расстраивать, но, кажется, сейчас он станет ещё хуже. Не понимая, о чём Родя говорит, я пытаюсь найти взглядом то, на что он уставился. Вижу двух девушек, идущих в нашу сторону. Узнаю их, но не сразу: Фаинины друзья... Или лучше сказать прихвостни? В этом времени нет оперативных групп, но лучших из лучших всё же выделяют, а потому есть и те, кто хотят быть как можно ближе к ним. Зоя и Ульяна — как раз любители погреться в лучах чужой славы. — Я не настроена сейчас с вами разговаривать, — сразу отрезаю я, стоит только им подойти достаточно близко. — А мы и не за поговорить пришли, — произносит Зоя. У неё на подбородке здоровая родинка, напоминающая пятно от шоколада. Не знаю, почему, но она вызывает у меня отвращение. В руке Зои что-то блестит. Я вскакиваю со скамейки, но Ульяна успевает схватить подругу за руку, прежде чем та замахивается на меня с ножом. — Какого чёрта? — вскрикиваю я. Только когда кто-то тянет меня за юбку платья со спины, я понимаю, что непроизвольно встала перед Родей, защищая его собственным телом. — Я видела тебя с Алёшей, — Зоя чуть ли не рычит. Я пытаюсь сообразить, какой ещё Алёша. Боже, она что, о Бене? Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Не хватало ещё стать участником какой-то дешёвой драмы. — Мне это не интересно, — говорю я, но чувствую какой-то укол под рёбрами. Аполлинария со мной не согласна. — Покуда будешь появляться с ним рядом — с меня не станется, я узнаю об этом и приду, чтобы указать тебе, клеймёная, твоё место. — Чего? — только и выдаю я. Зоя недобро улыбается, отводит взгляд в сторону… И в следующее мгновение я чувствую острую боль в щеке. — Не надо! — кричит Родя. Он встаёт, но я успеваю толкнуть его обратно на скамейку. Это не его бой, и не мой даже. Но если эти двое хотят вывести меня из себя, то желаемое они получат. Рабочая рука болит, а теперь ещё и зафиксирована так, что пошевелить ей я едва ли могу. Но Никита учил Аполлинарию не сдаваться даже тогда, когда нет никаких шансов на победу, а Татьяна учила меня прислушиваться к инстинктам. И сейчас они кричат мне о том, что кое-кто должен заплатить за непозволительную дерзость. Я быстро наступаю Зое каблуком на носок, затем этой же ногой, не делая паузы, бью ей в колено. Она охает, сгибается, и я наношу сильный удар стопой в челюсть. Зоя падает. Ни она, ни Ульяна не ожидают этого, поэтому медлят с ответной реакцией. — Аполлинария! Рюрикович! Это не моя фамилия. Это фамилия отца Аполлинарии. Со стороны штаба кто-то бежит. Местная охрана — защитники, в чьи обязанности входит внутренний контроль. Сегодня это Гриб и Арина. У них в руках оружие. — Что ты удумала? — кричит Арина. Зоя не поднимается, похоже, я её вырубила. А Ульяна оказывается жалкой трусихой, неспособной постоять за свою подругу. — Право, Аполлинария, ты самый безответственный человек из всех, кто проживает в этом городе! — продолжает сетовать Арина. Подбежав, Гриб опускается на корточки и проверяет состояние Зои. Ульяна заводится, начинает трещать без умолку, сочиняя на ходу историю, где я — главный виновник. Ой, да пошло всё к чёрту. Ещё одно слово, и она распластается на траве рядом со своей закадычной товаркой. — Что произошло? — спрашивает Арина. — Я не виновата, — качаю головой. — Это правда, — подключается Родя. Остальные его слова тонут где-то вне моего сознания. Я касаюсь щеки, размазываю кровь по коже. Прячусь за этой болью. До меня доносятся слова Арины: — Иди домой, Аполлинария. Я постараюсь тебя прикрыть. И позволь брату залечить твои раны. Киваю. Ноги сами ведут меня в правильном направлении. Мозг волшебным образом отключается, оставляя правление рефлексам и желанию поскорее добраться до постели. В моём времени тепло кровати часто помогало на время забыть о проблемах. Кто знает, может и здесь это сработает.

***

Проспав весь день, ночью мне приходится бодрствовать. Из головы не выходят слова Бена и всё, что сегодня произошло. В итоге, когда мне надоедает крутиться и путаться в простынях, я решаю проветриться и проверить индру, временно живущую у Васи в комнате. По его словам, Бронберт всё время спит и лишь единожды за всё время просыпался, чтобы немного поесть. Его раны не заживают, и Вася говорит, что это плохой знак. Что и так понятно. Бронберту не выжить. Немного посидев рядом с Бронбертом и вслушиваясь в его отрывистое дыхание, я поднимаюсь, подхожу к распахнутому настежь окну. Воздух тёплый, он душит. Хочется прохлады. Комната Васи, как и моя, располагается на первом этаже этого громадного дома. Я забираюсь на подоконник, свешиваю ноги и легко спрыгиваю, приземляясь аккурат на цветочную клумбу. Завтра тётушка решит, что на её драгоценные растения снова совершил набег соседский пёс. Босыми ногами ступаю по траве. Останавливаюсь там, где она кончается и начинается голая земля. Шаг дальше делать не решаюсь, но и возвращаться в дом не хочу, поэтому опускаюсь на траву: сначала сажусь, потом откидываюсь назад. Звёздное небо окрашено в чернильный цвет. Закрываю глаза и пытаюсь представить то, что простиралось над нашими головами в Огненных землях, но, как ни пытаюсь напрячь воображение, выходит только путаница, мешанина из кадров. Тогда я мысленно возвращаюсь домой. Моя жизнь не была яркой или интересной, необычной или такой, где каждый день — дар, сокровище, нечто, наполненное самим ощущением того, что ты живёшь, а не существуешь. Но в ней были любимые: мама, Даня, Кирилл, Лия. Да, я была лишь одной из миллиарда, но, по крайней мере, иногда я была счастлива. А что сейчас? Я яростно мечу на место героя, хочу спасти невинных — будущих жертв, имена которых никогда не узнаю. При этом собственная мать наверняка ненавидит меня за то, что я пошла путём отца, лучшая подруга мертва, отношения с братом уже никогда не будут прежними, а у лучшего друга теперь есть те, кто легко сумел меня заменить. Моя жизнь больше мне не принадлежит. Открываю глаза. Цепляюсь взглядом за звёзды и строю между ними дорожки, вырисовывая кривые линии. Нахожу Кассиопею (или мне лишь кажется, что это она?). Автоматически касаюсь каждого запястья по очереди, но вместо браслета нахожу лишь Нити Времени. Потираю ладони. На улице тепло, но дрожь, пробирающая меня до костей, идёт откуда-то изнутри. Как судорога, от которой никак не избавиться, пока она сама не решит отступить. Поднимаю корпус и тут же вздрагиваю. От испуга мурашками покрывается всё тело. Мысленно прикидываю, успею ли убежать. Едва ли — вход в дом с противоположной стороны. Да и не станет он нападать на меня — здесь, в этом мире, он считает меня своим другом. Поэтому я лишь поднимаюсь на ноги, стряхиваю здоровой рукой землю и траву с пижамной сорочки и выдавливаю из себя самую дружелюбную улыбку, на которую способна. — Христоф? — хорошо, что удивление моё неподдельное. — Сюрприз! — Христоф разводит руки в стороны. — Хорошо, что ты здесь — не надо вламываться в дом. Христоф подходит ко мне. Я парализована: не страхом, любопытством. — Зачем ты пришёл? — Поговорить. Христоф пинает землю под ногами. Даже в полумраке ночи его глаза отдают морской голубизной. — О чём? — О доверии. — Не думаю, что понимаю тебя. Христоф суёт одну руку в карман брюк и вытаскивает оттуда бутылочку с жидкостью, содержимое которой переливается холодным золотом. Он протягивает её мне. Я медлю. — Что это? — Для твоего плеча, — Христоф кивает на вывихнутую руку. — Сустав восстановится за пару часов. И щеке тоже поможет. Если я буду сомневаться слишком долго, Христоф что-то заподозрит. Поэтому принимаю бутылочку. Верчу её в пальцах. Жидкость в бутылочке густая, переливается медленно. — Это нужно пить? Христоф усмехается. — Только, если хочешь умереть. Это мазь, Аполлинария. Не водка. Хмыкаю, зажимаю бутылочку в кулаке. — Спасибо, Христоф. — Рис, — поправляет он. — Ты можешь называть меня Рисом. Так меня кличут друзья. — Но мы не друзья. Рис пожимает плечами. — Пока нет, но… — замолкая, он некоторое время смотрит на что-то позади меня. — Об этом я и хотел поговорить. Об этом, о прошлом и о будущем. Аполлинария во мне не должна понимать, к чему ведёт Рис, но я сама, как более проинформированная часть нашего дуэта, кажется, догадываюсь. И всё же притворяюсь, в очередной раз говоря словами человека абсолютно несведущего: — Я тебя не понимаю. Рис кивает головой, мол, так и думал. Подходит ближе, окончательно сокращая расстояние меду нами. Рост у Риса внушительный, равно как и у его племянника, с которым мне уже удалось свидеться. Удивительно, насколько сильно они похожи внешне: братья, а не дальние родственники. Рис чуть приседает, отставляя одну ногу назад. Он делает это, чтобы мы стали на одном уровне? Похоже на то: теперь он заглядывает точно мне в глаза. — Поверишь ли, если я скажу, что через несколько лет ты встанешь на мою сторону и окажешься чуть ли не единственной такой, когда все, даже самые близкие, отвернутся? Я не знаю, что будет твориться между Аполлинарией и Христофом в будущем, которое пока не случилась. Но догадываюсь, насколько велики будут последствия моего решения, принятого сейчас, в настоящем. Попав сюда, мы уже всё изменили. Больше нам нечего терять. — Итак? — спрашивает Рис, видимо, слишком долго ожидая моего ответа. Я киваю, доказывая, что обдумала его слова, и тихо произношу: — Я готова тебя выслушать.