Хохот времени

      Софья Александровна почувствовала собственную старость в один конкретный, яркий, безжалостный миг. Она сидела за столом в своей старой квартире и куталась в шерстяной траурный платок. Промозглая осень проникала в дома, выстужала комнаты, а с ними и кости. Софье Александровне всегда немного хандрилось осенью, перехватывало грудь обручем одиночества: сын уехал еще до развала Союза, мужа не стало шесть лет назад.       Одиночество грызло Софью Александровну, изводило вкрадчивыми ночными монологами, шептало на ушко в дребезжащем трамвае: «вот и всё, Софьюшка, вот и всё». Она гнала прочь навязчивый шепоток, а тот тем временем набирал силу, звучал все громче, увереннее, злорадней: «вот и всё, Софьюшка. Вот и всё». А она все отмахивалась от него, отшучивалась, иной раз даже переругивалась со своим одиночеством. До того самого момента: стол, черный шерстяной платок на плечах, осенний сквозняк играет тюлевой занавеской. На столе — записная книжка. В ней Софья Александровна хранила важные даты, фотографии, визитные карточки, памятные билеты и номера телефонов лучших друзей. Сейчас ей предстояло вычеркнуть последний. «Марина Соколова, 211-89-23», подруга детства, рыжий солнечный зайчик, учила ее плести косички и играть в резиночки, плакала вместе с ней над первой любовью, переписывала в ее тетрадь стихи, яростно запрещала всем вокруг звать Сонечку «жидовкой». Марину схоронили на Северном кладбище, в неприютной, открытой всем ветрам глиняной могиле. Софья Александровна только что вернулась с ее похорон и теперь жирной черной линией перечеркивала ее имя и телефон в ветхой, рассыпающейся от времени записной книжке. «Вот и всё, Софьюшка, вот и всё» — проговорило одиночество ей на ушко уже не шепотом, в полный голос. С тех пор прошло два года.       Рак не был страшнее одиночества, даже напротив. Софья Александровна приняла страшный диагноз с тем же смирением, с каким сносила прежние удары судьбы, очень по-христиански подставляя лицо под новую пощечину, толком не оправившись от предыдущей. В сущности, для нее рак груди третьей степени стал не пощечиной, а поцелуем: сын примчался из-за границы уже через четыре дня, привез внука, кучу коробок с книгами, а теперь гремел мебелью в бывшем кабинете отца, переставляя все на свой лад, так что Софья Александровна поняла: приехал насовсем, останется, пока она не умрет. Мысль о смерти казалась ничтожной по сравнению с той радостью, что охватывала ее теперь: одиночество повержено, и повержено сокрушительно, наповал. «А вот и не всё», — ликующе повторяла про себя Софья Александровна. Ничего еще не кончено.       Грохот из комнаты мужа не давал покоя, и она поднялась с кресла, придерживаясь рукой за стену. Голову слегка кружило от анестетиков, зато они действительно помогали не чувствовать боли. В последнее время она редко поднималась с кровати, иногда по нескольку дней не выходила из комнаты, чувствовала себя замурованной в маленькой юрте посреди холодной бескрайней тундры: четырехкомнатная, некогда роскошная квартира, опустела и выстыла. Несколько лет после смерти мужа Софья Александровна еще вела неравный бой с запустением, но затем сложила оружие и окончательно обосновалась в самой маленькой, похожей на келью, комнатке, когда-то бывшей детской. В ней еще сохранились признаки давнего присутствия сына. Они будто сами находили Софью Александровну, специально выскакивали ей на глаза в минуты грусти. То посмотрит из-за шкафа плюшевая лисица, то невесомым лепестком спорхнет с серванта рисунок или листок из школьной тетради. Эти мелочи в момент воскрешали в ее памяти единственного сына, любимого, непогрешимого, идеального мальчика. Разве можно сидеть спокойно у себя теперь, когда свет очей гремит мебелью через коридор, в то время как еще неделю назад она и не чаяла с ним увидеться? Все так же придерживаясь за стену, Софья Александровна медленно шла по коридору, шаг за шагом («шарк за шарком» — усмехнулась она про себя) приближаясь к двери в мужнин кабинет.  — Мама? — сын неожиданно возник в дверном проеме и посмотрел на нее с ласковой укоризной. — И куда это мы идем?  — Мне там скучно одной, — и когда в ее речь прокрались эти старческие плаксивые интонации? Он улыбнулся и, подхватив ее под руку, помог зайти в кабинет и усадил там в скрипучее старое кресло. В кабинете царил хаос из книг, коробок, тряпок, каких-то старинных бумажек с печатями. Вдоль стен выстроились отвергнутые отцовские картины, вынутые из рам. Но Софью Александровну мало беспокоили изменения интерьера. Она все никак не могла налюбоваться на сына, поверить, что он правда здесь, а не снится и не мерещится ей.        Двадцать лет, что они провели в разлуке, конечно, отразились на его лице. Он уезжал совсем мальчиком (и, они думали, совсем ненадолго), а теперь это был состоявшийся, уверенный в себе мужчина. Многое в нем изменилось, но многое осталось прежним: те же золотые волосы, но уже не спадают ангельскими локонами, а топорщатся короткой стрижкой, юношеская манерность красивого мальчика сменилась уверенными, хоть и несколько экспрессивными движениями мужчины, который знает, чего хочет. Только глаза остались такими, как раньше: темные, глубокие, как у лошади.       Софья любовалась этим экзотическим сочетанием с самого его рождения: белокурые волосы и темные до черноты глаза. Все любовались, все заглядывались на него, когда он был малышом. Даже в роддоме медсестры сбежались посмотреть на ее новорожденного сына, до того он был красивый. В последние двадцать лет Софья часто суеверно сокрушалась, что позволяла незнакомцам глазеть на него и хвалить. Она раньше не верила в сглазы, а может, и напрасно. Может, будь она посуевернее, с мальчиком не случилось бы такой беды. Впрочем, двадцать лет, похоже, даром не прошли, беда как будто отступила. По крайней мере, у него есть жена и сын…  — Данечка, — позвала она, и сын оглянулся, отвернувшись от очередного ящика стола. — А где у тебя Марек сегодня? — спросила она, вспомнив о внуке. Софья Александровна еще не успела как следует заинтересоваться мальчиком, пока что гораздо важнее был ее собственный сын.  — В школе, вестимо, где ж ему еще быть, — откликнулся он, как всегда, ласковый с ней, словоохотливый, будто и не было двадцати лет. Он с усилием навалился на тяжелый стол, придвигая его к стене и поднимая с пола облачко пыли. Раньше у него была аллергия на книжную пыль, а он все равно вечно пропадал в библиотеке, ходил с распухшим, красным носом. Словно в подтверждение воспоминаний он несколько раз оглушительно, с чувством, чихнул и утер нос тыльной стороной ладони.  — Платок с собой носить так и не приучился? — усмехнулась Софья Александровна.  — Каюсь, грешен! — произнес он и сложил ладони на груди, пародируя молитвенный жест. Он по-мальчишечьи отряхнул руки от пыли и вспрыгнул на стол, но тут же соскочил обратно: усесться удобно ему помешала какая-то книга. Он рассеянно покрутил ее в руках, а затем, вспомнив что-то, обернулся к матери. Раньше у них был обычай гадать на книгах, которые сами подвернулись под руку. В их доме книги болтались повсюду, все были запойными книгочеями, так что у матери с сыном зародилась традиция: вместо того, чтобы сердиться, когда здоровенный том Карамзина едва не прихлопнул тебя, свалившись с антресолей, расценить происшедшее как знак свыше, как шанс заглянуть в будущее. Отец Дани считал любое гадание языческой блажью, так что это развлечение было только их с мамой. Теперь старая традиция пришлась как нельзя кстати. «Надо же, — подумал Даня, — уже и отца давно в живых нет, а мы с мамой по-прежнему гадаем на книгах. Что бы он сказал?». Он протянул матери томик и подмигнул, а она вся засияла, поняв, о чем он сейчас попросит.  — Погадаешь мне? — сказал он. — Как раньше? Если книга попадалась Дане, ее должна была открыть Софья Александровна на любой странице, не глядя. И наоборот, она бежала к Дане, чтобы он открыл книгу для нее.  — Кто тебе попался? Ууу, Иосиф Александрович, — протянула она, подслеповато вглядевшись в обложку, гласившую «Иосиф Бродский. Избранные произведения». — Папа сказал бы, что мы…  — …Опять занимаемся всякой ерундой! — подхватил Даня, так что они произнесли старинную отцовскую мантру в один голос и ностальгически рассмеялись. - Ну, открывай скорее, — Даня снова уселся на стол и теперь болтал ногами в воздухе. Отец всегда запрещал ему так сидеть. Софья Александровна соединила большие пальцы на страницах томика Бродского и резко открыла случайную. Глаза без очков плохо разбирали строчки, набранные мелким шрифтом. — Держи, прочти сам, я очки в комнате оставила. Зачитывание вслух не было обязательным условием гадания, Даня взял из рук матери книгу и уставился в страницу. От первой же строки комната и книга качнулись перед глазами, так что он снова уселся на стол для верности. - Ну, прочти, мне же интересно, — попросила мама. Даня прокашлялся и зачитал, невольно копируя певучие интонации автора.  — «Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен, Кому теперь в друзья ты попадешь? Воротишься, купи себе на ужин Какого-нибудь сладкого вина, Смотри в окно и думай понемногу: Во всем твоя одна, твоя вина, И хорошо. Спасибо. Слава Богу. Как хорошо, что некого винить, Как хорошо, что ты никем не связан, Как хорошо, что до смерти любить Тебя никто на свете не обязан. Как хорошо, что никогда во тьму Ничья рука тебя не провожала, Как хорошо на свете одному Идти пешком с шумящего вокзала…» Даня осекся и не дочитал до конца еще одно четверостишие, опустил книгу и посмотрел на мать. Та вся побелела и обмерла в этом огромном и жутком кресле. Она знала, о чем он думает. Она знала, какие мысли потекли в его голову. Он копил их, как гной, и стихи сейчас будто вспороли волдырь — ядовитая масса воспоминаний, сомнений, стыда вырвалась наружу. Даня уже давно чувствовал, что еще чуть-чуть, и лопнет с треском все его веселое, уверенное самообладание-самообманывание. Он всего лишь хотел вспомнить старую, детскую игру в гадание… не зря ему никогда не нравилось гадать на Бродском. Вот и сейчас, хотел игру, а получил — ножом под рёбра. Даня сидел на отцовском лакированном столе и разглядывал трещины на паркете, стараясь вернуть себя в прежнее, такое удобное состояние безразличия и веселости. Главное, не наговорить матери ничего.  — Данечка, — заговорила она сама. — Я знаю, о чем ты думаешь. Не надо. Он бы и рад. Сам знает, что не надо, что поздно уже думать. Как будто его думалку так легко остановить, не зря же именно она его кормит. Как его угораздило оказаться сейчас в таком страшном, голом, одиноком месте? С умирающей матерью, в кабинете уже умершего отца, как он сам исхитрился просрать все, что ему было дорого?  — Ты… знаешь что-нибудь о нем? — спросил он глухим, незнакомым голосом. - Нет, ничего не знаю, — слишком быстро ответила мать. Слишком быстро, слишком высоко. Он всегда понимал, когда мама пытается его обмануть, но никогда не злился на нее до этого раза.  — Да все ты знаешь! — рявкнул он вдруг и тут же сам испугался собственной грубости. Мама смотрела на него испуганными, круглыми глазами, тоненькая полоска губ вздрогнула и изогнулась обиженной дугой. — Мама… — виновато выдохнул он, соскочил со стола и присел на корточки возле ее кресла, чтобы снова глядеть на нее снизу вверх, как маленький мальчик.  — Мамочка, прости, прости, я грубиян, но мне правда нужно знать… — он взял ее холодные исхудавшие руки в свои и прижал к щекам, как в детстве, когда клянчил что-нибудь и старался умилить. — Мне правда нужно, пожалуйста, скажи мне правду.  — Твой отец… — заговорила было мама, но он не стал слушать.  — Отец и из могилы будет тобой помыкать? Я ведь не его прошу, я тебя прошу. Ты же всегда понимала… — он прижался губами к ее пальцам и замолк, ожидая ответа. Софья Александровна молчала, не зная, как поступить. Воспоминания наводнили и ее голову: вспомнился юноша бандитской наружности, мальчик из очень плохой, по-настоящему плохой семьи. Вспомнилось, как они с Даней вдвоем тенями скользили по коридорам в его комнату, самую дальнюю, и как взрывы их смеха потом то и дело оглашали весь дом. Как этот мальчик, Леша, выходил к ужину и смущался, смотрел букой, а она вроде и хотела подкормить его, и боялась случайно оскорбить, обидеть; и тогда Даня, всегда избегавший помогать на кухне, сам хлопотал вокруг него, предлагая добавку и дефицитные сладости. И еще — как однажды она споткнулась о томик Лорки и влетела в Данину комнату, чтобы он открыл его на случайной странице, а там они с Лешей склонились вдвоем над какой-то книгой — лоб в лоб — и почему-то отпрянули друг от друга при ее появлении, и как потом Даня выставил ее, даже не посмотрев на страницу, которую для нее открыл. Какой ничтожной и маленькой она себя почувствовала! Нет, нельзя сказать, чтобы она это все понимала. Но для нее понимание никогда не было важнее любви.  — Он… — заговорила она и почувствовала, как Даня, прижавшийся к ее рукам, окостенел от напряжения, — он все еще живет здесь, но уже по какому-то другому адресу. По какому, я правда не знаю. Он вдовец, у него сын, тоже лет шестнадцати-семнадцати. Он работает в университете, вроде бы, в педагогическом, тут я могу ошибаться. Что? Софья Александровна заметила, что Даня отнял лицо от ее рук и теперь смотрит снизу вверх с потрясением и восторгом.  — Он работает в университете? Серьезно? Кем?  — Читает лекции по истории России, насколько я знаю.  — Боже! — расхохотался Даня, запрокинув голову. С новым уколом ревности Софья Александровна подумала, что от встречи с ней он таким счастливым не был, а тут — кроха информации об этом юноше — и он готов в пляс пуститься. — А что еще?  — Ну… я не знаю. Он стал после смерти жены очень неприветливым, замкнутым. Видимо, любил ее сильно, — не удержалась Софья Александровна. Ясно было, что она пытается донести сыну: «отступись, он любил свою жену, ты ровным счетом ничего для него не значишь», но тот или не уловил послание, или просто проигнорировал.  — Конечно, любил, — кивнул он, приобретя легкий налет скорбности. — А сын его как?  — Сын вообще плохо пережил, заикой стал, ужас просто, — сообщила Софья Александровна уже совсем как сплетню. Большую часть информации о жизни Леши после смерти жены она почерпнула от соседок во дворе. Они любили посудачить о сыне алкаша и уголовника, который исхитрился стать профессором в университете. Кто-то рисовал его образ мученическим и близким к святости, кто-то восхищался силой его духа, кто-то презрительно цедил «нашлись спонсоры, проплатили», и иногда под «спонсорами» подразумевали как раз Софью Александровну с мужем. Ей доводилось даже слышать историю о том, как они якобы купили ему корочки и квартиру, чтобы он отвязался от их драгоценного сына. Во дворе многолетняя дружба Дани и Леши много кому не давала покоя. Однако злые языки значительно преувеличивали финансовые возможности Тилипмановых.  — Как такое переживешь… — вздохнул Даня. — Говоришь, он одногодка с Мареком? Забавно… они могут оказаться в одном классе. - Ой, Данюш, извини, конечно, но не приведи Господь! — слабо улыбнулась Софья Александровна. Даня тоже расплылся в благодарной улыбке и снова поцеловал ее руки.  — Спасибо, родная, — сказал он и поднялся на ноги. — Марек скоро вернется, надо в магазин сбегать. Что лучше купить? - Ну, очевидно, какого-нибудь сладкого вина, как тебе рекомендовал Иосиф Александрович.  — Будет сделано! — рассмеялся Даня. — Но я хочу накормить голодного ребенка чем-нибудь, кроме вина. Ладно, куплю каких-нибудь… пельменей, что ли… Мы с Боженой совсем отучились готовить в последнее время. Софья Александровна недовольно поджала губы: Божена, жена сына, нравилась ей еще меньше, чем его юношеский друг. Она была совершенно не их круга, актриса, знаменитая ролью какой-то проститутки, которую она сыграла в семнадцать лет. Навряд ли она вообще умеет готовить.        Даня проводил ее в маленькую комнату, помог прилечь на кровать и укрыл одеялом, бережно подоткнув края со всех сторон. Он успел накинуть на плечи длинное, черное пальто, делавшее его похожим на принца крови или графа Дракулу. Даня уже собирался уходить, когда она ухватила его за руку в материнском порыве предостеречь еще раз.  — Данечка. Ты не ищи его, хорошо? — он ничего не отвечал, отвел глаза, разглядывал одеяло. — Сам подумай, сколько лет прошло? Тебе разве самому приятно, что ты это все у себя внутри разворошил? — Софья Александровна обычно говорила хорошо, любила обращаться со словом, но эта тема делала из нее косноязычную тривиальную дуру, и она сама на себя сердилась. — Подумай хотя бы о Мареке своем, каково ему будет, если он вдруг узнает? Лицо Дани дрогнуло и ожило, поворачиваясь от одеяла к ней. - Да, ты права, конечно. Он не поймет.  — Пообещай мне, что не будешь специально его искать. Даня улыбнулся.  — Специально не буду. Обещаю, — сказал он, наклонился и поцеловал ее в щеку. — Но если сама судьба столкнет нас вместе, противиться ей я не решусь. Софья Александровна рассмеялась торжественности его фразы и успокоенно откинулась на подушку. Для начала и этого обещания достаточно. Не решится он, видите ли, противиться судьбе… - Ох, паразит, — прошептала она с нежностью, когда за Даней уже захлопнулась дверь.