Хохот времени

      Как только Марек ушел забирать из больницы собаку, Даня подхватил свой ноутбук и радостно окопался в комнате сына. Писать в бывшем отцовском кабинете оказалось просто невозможно, Данина муза определенно не одобряла это помещение, ей, как и ему самому, были по душе маленькие, захламленные клетушки. Марек поселился в бывшей комнате Даниной матери, места там было меньше, а хлама — больше, сейчас она лучше всего подходила Дане для писательства.       Он рассчитывал окончить начатую накануне сцену, для этого должно было хватить и часа, до возвращения сына. Потом, конечно, будет уже не до работы: собака — это же такое событие, Даня ни за что бы не пропустил подобное. У него никогда не было собаки, сначала родители были против, потом как-то не довелось. Когда Марек был маленький, Даня предлагал ему завести щенка, но в семь лет сын был гораздо более циничным и приземленным, и рассудил что «от собаки только грязь». Даня с некоторым удивлением отмечал, что в раннем детстве Марек был гораздо серьезней, чем сейчас: практичный, уравновешенный, сдержанный, он производил впечатление взрослого в теле ребенка. Зато теперь, когда настала пора взрослеть по-настоящему, он как будто впадает в детство. Стоит ли волноваться, или эта инфантильность пройдет сама? А может быть, это просто такая поза, маска, чтобы легче было влиться в коллектив? Марек сказал, что к нему придут друзья. Сегодня Даня увидит, наконец, своими глазами этого Пашу, который с языка у Марека не сходит. Этот парень вызывал у Дани определенные опасения: что именно ему известно о его сыне? Сможет ли он держать язык за зубами, если узнает всё? Выдержит ли он, вообще, дружбу с таким, как Марек? И как отвадить его, если окажется, что он не подходит? Даня терпеть не мог, когда отец пытался навязать свое мнение о Лёхе, а теперь вот сам старался оградить сына от всех, кто казался ему неподходящим. Впрочем, у Дани были на это гораздо более веские причины, нежели у его отца.       Трель звонка огласила квартиру слишком скоро, Даня не написал и половины запланированного. Чертыхаясь и путаясь в полах халата, он побежал открывать. В детстве коридор казался ему ужасно длинным, а сейчас он преодолел его в четыре шага, как будто время сжало пространство.       Марек стоял на пороге в компании двух девочек и мальчика, сияя, как утреннее солнышко, разрумянившийся от холода, в запотевших очках и, разумеется, без шапки. В руках он с какой-то особой торжественностью держал сиреневую пластмассовую кошачью переноску, из которой доносилось жалобное попискивание. - Кто это у нас там пищит? - проворковал Даня, наклонившись к прутикам: из сиреневого сумрака переноски на него в ужасе таращился один блестящий черный глаз. - Это пищит Жан-Поль Сартр, - мрачно проговорила одна из девочек: невысокая, пухленькая и какая-то скорбная. Даня спохватился, что ведет себя ужасно невежливо, сюсюкаясь с собакой, не будучи представленным друзьям Марека. Он спешно завел их в квартиру, засуетился у шкафа, разыскивая плечики для курток, почти молчаливо снося шуточки сына о том, какая он, Даня, наседка.       Пока мальчик выпутывался из шарфа и капюшона, Марек представлял отцу девочек: мрачную звали Лиза, она была его соседкой по парте и коллегой по перекурам, вторая, блондинка с крашеной челкой, назвалась Саней, и производила впечатление натуры холерической и просвещенной, она явно знала, кто Даня такой, и ради него, собственно, и пришла. - А это Павел, пап, - сказал Марек, и Даня перевел взгляд на мальчишку, который избавился наконец, от своего камуфляжа. Черные глаза встретились с серыми — и Даня едва сдержался, чтобы не вскрикнуть, настолько ярким оказалось чувство дежа-вю, настолько ярким, что ему показалось, он галлюцинирует — в его прихожей стоял шестнадцатилетний Лёха, как призрак из 86-го, фантом первой любви. Пара секунд — и наваждение прошло, Даня стал находить отличия: волосы чуть темнее, глаза посажены чуть дальше друг от друга, нос усыпан коричневыми веснушками, у Лёхи их не было. И все-таки этот мальчик не мог не быть его близким родственником, сходство было почти мистическое. - Рад знакомству, - пробормотал Даня осипшим голосом и пожал мальчику руку, невольно задерживая прикосновение чуть дольше положенного: двадцать лет назад точь-в-точь такие же руки он целовал, точь-в-точь такие же пальцы запутывались в его волосах, точь-в-точь такие ладони скользили торопливо по его телу — быстро, стыдливо, невыносимо. - Пап, ты чего? - рявкнул вдруг Марек у него под ухом, и Даня моментально выпустил руку мальчика из своих лап. Паша смотрел на него слегка озадаченно. - Ничего, - пожал плечами Даня. - Просто я о тебе наслышан, отсюда и пристальное внимание, - улыбнулся он. - Проходите в комнату, я, пожалуй, займусь чаем. Все будут чай?       Он бросился к кухне (коридор снова показался длинным), слушая, как за его спиной фантом Лёхи переспросил: «Наслышан?» - и голос, к счастью, оказался не похож. «В мой первый день в школе ты читал Маяковского, как бог — конечно, он о тебе наслышан!» - ответил Марек скороговоркой, он всегда болтал очень быстро, когда смущался. Проклятье. Неужели он не нашел в друзья никого лучше Лёхиного сына? Это же просто безумие. Слава богу, что Марек на него не похож, Даня бы не выдержал сейчас зрелища этой «исторической реконструкции».       В задумчивости он поставил на плиту почти пустой чайник, потом спохватился, наполнил его водой и поставил снова, но на этот раз забыл зажечь горелку, и обнаружил оплошность только через пару минут, когда Марек крикнул из комнаты, скоро ли будет чай.       Он вдруг враз почувствовал себя больным и немощным, каким-то образом несколько секунд стресса, когда вдруг разом на него кинулись воспоминания, совершенно вымотали его. Даня отодвинул стул и тяжело опустился на него, а потом и вовсе уложил голову на стол, поверх скрещенных рук. В такой позе он лежал в юности, когда не мог больше ничего учить, а Лёха всегда радовался, увидев, что он улегся: это означало, что с ним можно разговаривать. Бедный Лёха прошел с ним через все тяготы подготовки ко вступительным экзаменам в университет, когда Даня зубрил, как безумный, едва не сутки напролет. Наверняка он в то время был невыносимым занудой, но Лёха все терпел, писал ему билеты по истории, разъяснял христианские символы Достоевского и Андреева, успокаивал, и вообще, следил, чтобы Даня не сбрендил на нервной почве.       Даня и не знал, что он так сильно по нему соскучился, а вот — увидел его сына, и будто освободил тоску. Так хочется увидеть и его самого, поговорить с ним, не выяснять отношения, а просто поболтать, ни о чем... разве кому-то будет от этого плохо? Ну, разумеется, будет. Старая, как мир, история: Даня любит свою жену, но черт возьми...       Что ж, так или иначе, надо вести себя благоразумно. Приготовить чай, отнести его детям и сразу откланяться, закрыться в кабинете и не выходить оттуда, пока Паша не уйдет. Но даже составляя этот план действий, Даня уже понимал, что будет торчать в комнате Марека до последнего, болтать с его друзьями, искрометничать и изображать Лучшего-В-Мире-Отца, только чтобы подольше понаблюдать за Лёхиным сыном, получше его рассмотреть, узнать, распознать все унаследованные им Лёхины черточки, его жесты, привычки, фразочки... Это не совсем честный способ встретиться с прошлым, но и не каждое прошлое так точно воплощается в настоящем...       Марек встретил вошедшего с подносом Даню щелканьем пальцев и криком «Гарсон!», будто подзывал официанта. Даня тут же подхватил игру, раскланялся с сыном и принялся разливать чай с церемонностью китайского мандарина. Затем Марек по-отечески погладил его по голове и сделал вид, что сунул ему в руку монетку. - Бедное дитя, - произнес он и поцеловал отца в лоб. - Сегодня вечером ты сможешь, наконец, поесть. - Мерси, мон ами, - рассмеялся Даня и оглядел слегка опешивших гостей, наблюдавших эту сцену. Паша, перехватив его взгляд, тут же опустил глаза к полу. - А где же месье Сартр? - Месье Сартр боится покидать переноску, - вздохнула девочка Саня. - Наверное, ему нужно время, чтобы освоиться. Переноска стояла на кровати, открытая нараспашку, но блестящий черный глаз по-прежнему с недоверием взирал из ее недр. Опыт пса ясно твердил ему, что людям доверять не стоит, и если уж ты попался к ним в лапы, то стой насмерть. - Пап, может, ты попробуешь его уговорить? Тебя же обожает все живое, - предложил Марек, не без иронии, конечно (лет с тринадцати он без иронии вообще не разговаривает), но Даню животные действительно любили, самые нелюдимые коты лезли к нему на колени, собаки никогда на него не лаяли. Марек говорил, что если его выпустить в лес, к нему сбегутся зайчики и оленята, как к Белоснежке. - Ладно, попробуем, - кивнул Даня и склонился над переноской. Из сиреневого сумрака донесся приглушенный рык. - О, ну что ты, собака, не надо ругаться, - Даня осторожно вытянул руку и показал псу раскрытую ладонь, пока не заводя ее внутрь. - Смотри, это моя рука, малыш. Я не желаю тебе ничего плохого, просто хочу познакомиться, ладно? Меня зовут Даня, можно Даниил, если хочешь. Даниил Львович, если тебе угодно соблюдать субординацию. По тишине, в которой замерли дети, могло показаться, будто он заходит в клетку с тигром, а не просовывает руку в переноску с маленькой собачкой. Даня говорил спокойно и размеренно, он не боялся собак, тем более такой маленькой. Если даже она укусит его — не беда, она ведь собака, ей положено кусаться. Как в драке можно победить только если не боишься быть избитым, так и с собакой легче поладить, если не боишься боли от укуса. Неожиданно Даня осознал, что этой простой мысли его научил когда-то Лёха, а он уже так привык к ней, как будто она его собственная.       Пес перестал рычать, чуть заворочался, подаваясь вперед, чтобы обнюхать Данины пальцы. Холодный, мокрый носик коснулся его кожи и тут же отпрянул в испуге. - Ну, не надо бояться, маленький экзистенциалист, - проговорил Даня. - Мы не собираемся тебя обижать, нам это совершенно не по душе... Он продолжал спокойно и размеренно говорить собаке какую-то ерунду, пока трясущаяся взволнованная мордочка не уткнулась в его ладонь.       Даня, конечно, знал, что пес ранен, но не представлял, насколько: покинувший пристанище Жан-Поль выглядел, как чудом уцелевший после боя сын полка: перевязанная лапка, марля на глазу, покрытые шрамами ушки, вокруг головы — пластиковый предохранительный конус, делавший пса еще больше похожим на инопланетянина. Он стоял, дрожа, на подкашивающихся длинных тонких лапках, по-щенячьи нескладный, изящный, как олененочек, напуганный до полусмерти. Оглядывал своих новых хозяев, настороженно принюхивался к диванным подушкам, ковру на полу, крадучись подходил к кому-нибудь из детей, пару секунд нюхал возле них воздух и тут же трусливо ковылял обратно к Дане. Марек наблюдал за всем этим с явной ревностью, с этим надо было что-то делать. - Жан-Поль, ты должен запомнить, кто твой настоящий хозяин, - сказал Даня песику, и жестом поманил Марека к себе, взял его руку и протянул Жан-Полю. Тот сперва отпрянул, затем, доверившись, все-таки хорошенько обнюхал Марека и даже лизнул его палец. - Он меня лизнул! - в восторге прошептал Марек, оглядывая присутствующих. - Лизнул меня! Ты мое сокровище, Жан-Поль Сартр, ты самая чудесная собака... - все так же шепотом проворковал он, и пес, будто понимая, что ему говорят, позволил Мареку осторожно погладить его по голове одним пальцем.       Даня поднял глаза на детей и хотел что-то сказать, как вдруг сердце снова с приторным ужасом рухнуло вниз: он случайно перехватил взгляд, которым Паша смотрел на Марека. Он уже видел точно такой же. Только тогда он смотрел не мимо него, а прямо ему в глаза: это сочетание умиления, нежности и тоски... тогда Даня был слишком мал, чтобы отчетливо понимать его значение, точно так же, как Марек, наверное, не понимает сейчас, и, может, оно и к лучшему, что не понимает. Но Даня уже научился слету подмечать такие вещи: парнишка смотрел влюбленно. Был ли он влюблен в Марека постоянно, или это был один неповторимый момент? Впрочем, это не важно, дети влюбляются часто и мимолетно, мрачная Лиза смотрит на его сына почти с таким же выражением, как Паша, а девочка Саня томно взирает на него самого (этого только не хватало!)       Насколько же читаемы, насколько прозрачны их лица! А ведь самим себе они кажутся такими таинственными и скрытными... Впрочем, может, они и сами не понимают до конца, что с ними происходит. Даня с Лёхой два года ходили вокруг да около, отрицая очевидное. Наверняка окружающие поняли о них все гораздо раньше них самих. Собственно, сам Даня окончательно признал, что влюбился в Лёху только после того, как подслушал разговор родителей.       Он лежал тогда с температурой, простудившись на коварном весеннем ветру, и это было крайне не вовремя: десятый класс вот-вот выльется в выпускные экзамены, а там — рукой подать и до вступительных. Лёха приходил каждый день, и каждый день Данина мама не пускала его на порог, мотивируя это тем, что он может заразиться, хотя на самом деле Лёха просто начинал действовать ей на нервы, она уже не раз подмечала в теплой дружбе мальчиков что-то нездоровое: Даня отдалялся от нее, шарахался от одноклассников, и, наконец, родители ни разу не слышали от него даже беглого упоминания хоть о какой-нибудь девушке. Более того, слово «я» практически исчезло из его речи, заменившись на «мы», всегда означавшее «мы с Лёхой».       Очнувшись, взмокший и ослабевший от температуры, Даня несколько минут не понимал, где находится, затем очень медленно его мозг сложил из казавшихся хаотичными зрительных образов знакомую картинку: его комната, стопки книг, светящийся теплым, оранжевым светом прямоугольник дверного проема, сквозь него видно коридор и кусочек кухни — папа за столом, с книжкой, мама разливает чай. Прошло еще несколько минут, прежде чем Даня заново научился воспринимать звуки: позвякивание ложечки в чашке, шелест страниц, приглушенное бормотание радио, тихая дробь дождя за окном. - …я рада, конечно, что у него есть друг, но... - Даня различил среди звуков и мамин голос. - Тебе не кажется, что это как-то странно? В его возрасте пора уже интересоваться девушками. Папа в ответ как-то многозначительно хмыкнул. - Зачем ему девушки? У него есть Лёха, - сказал он, и Даня почувствовал, что щеки заливает жар. Отец говорил с неизменной отстраненностью и иронией, и почему-то это звучало обидно, хотя Даня не понимал, что именно его обижает. - Об этом и речь! - подхватила мама. - Ты не думаешь, что это как-то... нездорово? Может, мы должны что-то сделать? - А что мы можем сделать? - весело спросил отец. - Запретить им видеться — они почувствуют себя Ромео и Джульеттой, кончится тем, что... - он шумно, с хлюпаньем отхлебнул чаю. - … что они выкинут какую-нибудь глупость, вроде, прыгнут с моста, взявшись за руки или придумают другую какую романтическую чушь. - Типун тебе на язык, - буркнула мама. - Ты так спокойно об этом говоришь, как будто... как будто тебе все равно! Отец снова потратил несколько секунд, чтобы основательно приложиться к чашке. Даня в неподвижной прострации разглядывал ближайшую к нему кипу книг: Толстой, Лермонтов, Ремарк, Тургенев, Достоевский... Романтическая чушь. Романтическая. Прыгнут с моста, взявшись за руки. Нездорово. - Ты знаешь... - послышался с кухни голос отца. - Может, это и не плохо. Иногда это к лучшему, когда в первый раз такое происходит... с другим мальчиком. Первая любовь... она же обречена, первая любовь никогда ничем хорошим не заканчивается. У каждого должен быть человек, который разобьет тебе сердце, и если это девочка, то к разбитому сердцу, в довесок, ты можешь получить еще ребенка, неудачный брак, кучу обязательств и ненависть к себе... Маяковский, Блок, Верлен, Горький... Первая любовь. Человек, который разобьет тебе сердце. - Лёва, речь о нашем сыне, если ты помнишь. Ты можешь хоть сейчас говорить серьезно? - в голосе мамы зазвучали стальные нотки. - Это все здорово звучит в теории, но... - Мне кажется, на практике тоже замечательно получится, - по голосу отца прекрасно слышно его ухмылку. - Ты думаешь, Лёха не справится с битьём сердец? Я лично в нем уверен на сто процентов... - Ясно, - процедила мама. - Тебе лишь бы упражняться в остроумии. - Да причем тут мое остроумие? - искренне изумился отец. - Просто, как по мне, так пусть лучше Лёхе стихи читает, чем брюхатит одноклассниц. Мама издала раздраженный гортанный звук, сигнализирующий о том, что терпение ее лопнуло. Как всегда в подобных случаях, она поспешила покинуть место дискуссии, ее нарочито тяжелые, укоризненные шаги простучали по коридору, затем хлопнула дверь — мама торжественно удалилась в свою комнату. Папа, бормоча что-то, что представлялось ему самому достаточно извинительным, последовал за ней. Даня же продолжал лежать в тишине и темноте, с колотящимся сердцем и кашей в голове.       Ему всегда было сложно сказать, что он чувствует или думает на самом деле. Обычно он признавал существующими те мысли и чувства, которые он выразил словами, как будто слова были некоей физической оболочкой, позволяющей мысли считаться реальной. Как и большая часть писателей, Даня лгал часто, и обычно даже не замечал, что лжет. Разумеется, больше всего он лгал, когда оставался наедине с самим собой. Он никогда не вел дневника, никогда не составлял даже учебных планов, никогда не рисовал самому себе мотивирующих плакатов. Поэтому все его внутренние диалоги были реальны лишь отчасти, все сомнения казались полупридуманными, поэтому не причиняли особых неудобств. Может быть, он никогда не выразил бы словами свое отношение к Лёхе, и сам никогда не признал бы до конца реальность происходящего между ними. Однако, родители сделали это за него — и теперь он лежал, вперившись в стопку книг, механически переползая взглядом от одного корешка к другому, напряженно прислушиваясь к самому себе: правда ли то, что они говорят? Что, черт возьми, на самом деле происходит в его пресловутом, небитом еще сердце? Кому, как ни ему самому, знать ответ?       Он чувствовал странную досаду и тревогу, как будто кто-то посторонний открыл его страшный секрет, и не просто открыл, а еще и посмеялся над ним. Все эти отцовские ироничные фразочки, все это усмешки-ухмылки, рассусоливания сквозь хлюпанье чая. Как будто Даня виноват, что ему всего шестнадцать, и он пока не успел обрасти твердой корочкой цинизма, как будто виноват, что у него сейчас все всерьез, и что — да, ему вполне хватает дружбы с Лёхой, больше никого не надо.       Даня со вздохом отвернулся от книжной стопки и глядел теперь в потолок, чувствуя, как к нему снова подбирается озноб, ледяными иголочками охаживает ноги. В какой момент дружба может превратиться в любовь? Происходит ли такое с людьми? Разве настоящие друзья не хотят, как они с Лёхой, все время быть вместе, разве не помогают друг другу во всем, разве не желают друг другу только лучшего, разве не беспокоятся друг о друге во время болезни, разве не думают друг о друге постоянно? А влюбленные? Влюбленные делают то же самое, вот только...       Даня наблюдал, как проползает по потолку полоска света от проезжающей машины, будто сияющий призрак. Он старался не замечать, что в их дружбе с некоторых пор сквозила странная, подспудная чувственность. Как давно Даня ищет его прикосновений и старается при любом удобном случае прикоснуться сам? Сколько раз он «засыпал» в автобусе и укладывал голову ему на плечо? Почему, идя по улице, они идут так близко, что постоянно стукаются рукавами? Почему Дане все сложнее атаковать его, как раньше, всякими двусмысленными фразочками? Почему Лёха смотрит на него таким печальным взглядом, когда думает, что он не видит? И почему Даня ловит эти взгляды, делая вид, что углубился в чтение? Почему Лёха с таким упорством каждый день пытается прорваться к нему, хотя знает, что его не впустят, и почему Даня такой бессовестно счастливый от того, что Лёха не оставляет попыток?       «Перед тобой факты, мой друг, - проговорил Данин внутренний прокурорский голосок. - С фактами не поспоришь, это тебе не какие-нибудь чувства, факт — вещь неумолимая». «Да знаю я», - отмахнулся от него Даня. Озноб колотил его уже вовсю, он трясущейся рукой взял с тумбочки градусник и сунул под мышку. Его дыхание стало рваным от дрожи, комната снова плыла и крутилась перед глазами. - Мам! - позвал он, и сам едва услышал собственный слабый голос. Нагретая горячее положенного кровь с ревом прорывалась по его венам, гремела в висках, заглушая шаги мамы, бросившейся к нему по первому зову. Она деловито приложила губы к его лбу, вздохнула и едва взглянула на градусник. Даня даже не полюбопытствовал, сколько там, он и сам чувствовал, что чуть-чуть перевалило за тридцать девять. Проглотив таблетку парацетамола и стакан прохладного смородинового морса, он откинулся на подушку, подставляя лоб под холодный компресс. - Мам? - выдохнул он. - Что, родной? - Ты впусти завтра Лёху, ладно? - даже сквозь туман лихорадки Даня видел, как она недовольно нахмурилась. - Мам, ну пожалуйста. Мне кажется, я умираю, - прошептал он. - Я еще не успел наставить его на путь истинный... Лёха, он, видишь ли... камень, - мамино нахмуренное лицо теперь стало обеспокоенным. Даня же окончательно погрузился в сумрак чуждых ей христианских образов. - Камень, мам... как Святой Петр, понимаешь? - Да, да, дорогой, понимаю, - проговорила мама, хотя из сбивчивого бормотания сына усвоила только, что он снова заговорил о Лёхе, впрочем, сейчас ее больше волновало не это, а то, что сын действительно выглядел так, словно лежит на смертном одре. И, судя по колотившему его ознобу, температура поднималась выше. Она откинула его одеяло и стала расстегивать пуговицы пижамы — чашка уксусного раствора для обтираний стояла на тумбочке еще со вчерашнего вечера, накануне он тоже сильно температурил, но бредил впервые. - Святой Петр, он... трижды предал Христа, а потом стал камнем, мам... - холодная вода текла с компресса на лбу по вискам, и казалось, будто это у Дани из глаз текут слезы. - Камнем, на котором Христос поставил свою церковь. Только я не Христос, мам, - она почти не слушала, что он говорит, тем более, что его речь, скатившись на шепот, превращалась в какое-то языческое шаманское бормотание, она могла разобрать только его повторяющиеся обращения - «мам, мам». Распахнув на сыне рубашку, она стала отточенными, опытными движениями натирать его кислой прохладной водой. - Я, наверно, Иуда, мам... Иуда только один раз предал и повесился потом... он плохой человек, а я... мне кажется, я его люблю, мам... и они оборотятся и пожрут меня...       Следующий день Даня с удивлением встретил в больнице. Оказалось, ночью ему стало хуже, и его увезли на скорой, а он этого даже не помнил. Он проснулся около двенадцати, как раз в начале приемного часа. Мама сидела на стуле возле его кровати и читала. Заметив его пробуждение, она вскинула на него взгляд и улыбнулась.       Лёха пришел получасом позже. Как он узнал, что Даня здесь, кто ему сказал — это было не известно, да и не важно. Когда он показался на пороге палаты, взлохмаченный, в своих безразмерных рабочих штанах и рубахе в психоделическую фиолетово-бордовую клетку — Даня вдруг осознал, что Лёха являет собой зрелище, хоть и нелепое, но прекрасное и, кажется, единственно необходимое. Он нашел Даню глазами и промчался едва не бегом мимо остальных кроватей, смущенно притормозив в самый последний момент — когда заметил в палате и Данину маму. Но она только улыбнулась немного натянуто и, пробормотав что-то про медицинскую карточку, вышла в коридор. - Привет, - Лёха присел на краешек Даниной кровати, оглядывая друга с беспокойством и все той же беспричинной печалью, уже давно поселившейся в его взгляде. - Привет, - Даня не знал, какими словами описать, насколько рад его видеть, ему казалось, что Лёха чуть ли не постарел за ту неделю, пока они не виделись, он несколько секунд внимательно разглядывал его, а потом, сам от себя не ожидая, вдруг резко подался вперед и обнял его за шею — голова тут же загудела от внезапного движения, но это было мелочью; важно то, что Лёхины руки стиснули его ребра с медвежьей силой и не отпускали. - Ну надо же, какие нежности, - шепотом проворчал Лёха, но Даня по голосу слышал, какой он довольный. Точно такой же довольный, как и сам Даня.        - Пап, осторожно! - крик Марека вырвал его из воспоминаний, а в следующую секунду на его макушку приземлился умеренно увесистый книжный том. - Простите! - воскликнула девочка Саня: книжка упала с полки по ее вине, она недостаточно ловко вытащила из-под нее фотоальбом. - Если на тебя упала книжка, это значит, надо на ней гадать, да? - спросил Марек. Бабушка рассказала ему про игру в гадание, и с тех пор он с нетерпением ждал, когда отца прибьет какой-нибудь книгой. Пока Даня потирал ушибленное темечко, сын метнулся под стол и вытащил томик наружу. Дети столпились вокруг него, заглядывая на обложку, и через секунду все, как один, принялись хохотать, почти сгибаясь пополам. - Ну это... точно... рука судьбы! - смеясь, еле проговорила Саня. Марек, тоже хохоча, повернул к нему обложку: Жан-Поль Сартр. «Тошнота». Даня тоже рассмеялся, только малыш Жан-Поль не разделял всеобщего веселья, возмущенно глядел на смеющихся и даже слегка потявкивал. - Что теперь делать? - спросил Марек, отсмеявшись. - Просто открой на любой странице и прочти первый абзац, какой попадется на глаза, - сказал Даня. От Сартра, как и от Бродского, глупо было бы ждать приятных предсказаний. Марек раскрыл страницу и, зажмурившись, ткнул в нее пальцем. Остальные детишки, столпившись вокруг, заглядывали в книжку, и только Паша смотрел не на текст, а на Марека, читающего вслух: - «Где бы я стал хранить свое прошлое? Прошлое в карман не положишь, надо иметь дом, где его разместить. У меня есть только мое тело, одинокий человек со своим одиноким телом не может удержать воспоминания, они проходят сквозь него. Я не имею права жаловаться: я хотел одного — быть свободным». Ты хочешь быть свободным, пап? - Больше всего на свете.