Keep love in your heart

      Вечернее солнце невольно заставляет жмурить глаза даже сквозь стекла очков от известного бренда, пока омега неспешно проходит вдоль ровных рядов каменных плит. Прохладный ветер ерошит уложенные волосы, ноги легко ступают по едва сырым тропам. Бекхену здешним солоноватым бризом дышится намного свободнее, нежели спертым воздухом столицы, и дело не только в пресловутом уровне выхлопных газов. Это его жизнь, и сейчас она сжала ему горло. Он долгие годы тонул в бездонном океане под именем Чанель, и тонул бы дальше, но только теперь понимает, что кислород тоже нужен. Иначе в один прекрасный день он просто-напросто захлебнется этой же холодной водой. Сегодняшний побег, словно глоток воздуха, которым он забыл, как дышать в постоянной суете.       В сердце теплеет, когда он оказывается у знакомой могилы родителей.       — Мои родные, — омега снимает солнечные очки и низко кланяется, медленно садится на колени и раскладывает любимые цветы папы на могиле, что успел купить в прикрепляемом цветочном ларьке, — я так по вам скучаю, простите, что прихожу так редко, — слезы сами катятся по щекам, когда он смотрит на фотографии родителей, лица которых он помнит как вчера, где он беззаботный пятнадцатилетний подросток.       — Я знаю, что вы видите все оттуда. И то, что я делаю сейчас, вы, наверное, меня осуждаете? Я и сам не уверен, что поступаю правильно, — омега, будто ребёнок, утирает слезы рукавами пальто. Сейчас он совсем не напоминает стервозную светскую омегу.       — Все катится кувырком, я больше не могу быть сильным, наверное, никогда таковым и не был, Чанель прав, все эти годы я создавал лишь иллюзию и считал себя сильным, но с каждым днём, с каждым годом груз самообмана давит на мои плечи сильнее. Я уже давно потерял мужа, а мои дети… Они так запутались в дебрях этой жизни, и как родитель я бессилен. Сейчас я лишь хочу, чтобы мои мальчики были счастливыми, но я не знаю, как им помочь. Я вложил в них всю свою любовь, все своё тепло, так же, как это делали вы, я воспитывал их так, как вы воспитывали меня. Но вас не стало так рано, пааааапа, отеееец, почему вы оставили меня так рано? Я не знаю, что мне делать… Мне вас так не хватает. Впервые за долгие годы омега, не сдерживаясь, ревет в голос, он полностью отдается истерике, что снежным комом преследовала его всю жизнь.

Flashbacks

      — Отец, прошу, ты так бледен, — юный омега крепко обнимает теперь уже единственного родителя, боясь потерять и его. Потому что в свои едва шестнадцать Бекхен знает, что такое терять близкого человека, и испытать подобное чувство он не пожелал бы даже врагу. Он глубоко вдыхает родной запах отца, цепляясь за уже давно ускользнувшее детство, где рядом еще и папа. Но юноша понимает, что беззаботное счастливое детство теперь где-то далеко, у другого мальчика. Оно покинуло его, когда не стало папы. Сейчас он замужний омега, даже если супруг его не любит. Но беспокойство за отца перекрывает здравый смысл. Ему все равно, что семья Пак не так поймет его действия, — я поеду с тобой. Позволь мне позаботиться о тебе.       — Бекхен—а, сынок, теперь ты муж Чанеля и должен быть с ним рядом. Папа хотел, чтобы ты был счастлив, — успокаивал родной голос, — Ты счастлив, Бекхенни?       — Отец, я должен поехать с тобой. Твоя болезнь …       — Малыш, ты не ответил, — спокойный голос родителя пугает. Они прекрасно знают, что болезнь уже перешла в последнюю стадию. Юноша понимает, что отец смирился со скорой смертью. Бен старший ерошит волосы сына и тепло улыбается: — Что я скажу твоему папе, когда отправлюсь к нему?       — Отец, прошу не говори так, не говори, пожалуйста, не оставляй меня, ты же обещал папе, — на Бекхена внезапно накатывает истерика, он уже не в силах сдерживать слезы.       — Ты счастлив, сынок?       — Да, — рыдая, произносит подросток, — счастлив, отец. Я очень люблю Чанеля.       — Тогда я тоже счастлив. Знаешь, Бекхен—а, в жизни ещё будут переживания, потери и неудачи, но ты должен быть сильным. Теперь твоя семья Чанель. Заботься о нем, о детях, которые у вас будут в будущем.       — Отец… — омега поднимает глаза, — я очень люблю вас с папой, — всхлипывает он, — обещаю быть сильным.

***

      — Отец, папа, — в полубреду шепчет омега.       — Бекхен-щи, проснитесь это всего лишь сон, — молодой бета сменяет очередной компресс на лбу подростка в попытке сбить жар.       — Не оставляйте меня, мне страшно, — Бекхен мечется, вертя головой из стороны в сторону. Джисок не раз видел омег в период течки, но нынешняя ситуация его пугала.       — Что с ним? — низкий голос альфы заставляет вздрогнуть прислугу, но вовремя спохватившись, бета кланяется:       — Господин Пак, у вашего мужа началась те… — исправляется, — то есть начался первый период гиперактивности, и думаю, что на фоне стресса, он впал в горячку.       — Ты можешь идти, и остальным передай, чтобы ближайшее время никого не было на этаже, — альфа на ходу снимает пиджак и развязывает галстук. Происходящее не выглядит двусмысленно, любому понятны намерения Чанеля, а Джисок искренне переживает за юношу:       — Но, Бекхен-щи ещё не готов для… — тихо произносит бета, боясь гнева альфы. И не ошибается, когда Чанель оборачивает на него красноречивый взгляд:       — Я его законный муж, и мне решать к чему готов мой супруг. Надеюсь, впредь ты будешь думать о своих словах прежде, чем произносить их вслух. А теперь иди.       Когда за прислугой закрывается дверь, Чанель садится рядом, аккуратно убирая челку с горячего лба омеги.       — Пожалуйста, не оставляйте меня, — продолжает плакать во сне омега. От вида беззащитного мужа, альфе становится не по себе, от мысли что он собирается сделать. Его одолевает чувство прижать к себе омегу и защищать его от кошмаров.       — Все хорошо, — тихо шепчет Чанель, собирая слезы с щек омеги, — это все лишь кошмар.       — Чанель? —омега тяжело открывает глаза, едва ли различая реальность и сон, — ты мне снишься? — в ответ альфа отрицательно мотает головой, — Что ты здесь делаешь?       — Мне позвонил Джисок, сказал, что ты совсем плох. Что случилось? — омеге продолжает казаться, что он видит сон, потому что чертов Пак Чанель не может быть так заботлив и нежен.       — Я вижу сны, в которых папа забирает отца, мне очень страшно, я не хочу потерять и его, — слезы новым потоком бегут по скулам.       — Все будет хорошо, — альфа прижимает к себе дрожащий комочек, — мы можем позвонить господину Бену.       — Уже звонил ему утром.       — Вот видишь, с ним все хорошо.       — Но у меня плохое предчувствие, я боюсь остаться один, — омега теснее прижимается к груди альфы, кутаясь в любимом аромате.       — Ну—ну, у тебя есть я, малыш, — утешает Пак.       — Но ты такой холодный, мне не верится что ты сейчас рядом.       — Я твой муж, а у тебя сейчас течка, мы должны быть вместе, — от этих слов щеки омеги покрываются румянцем, и отрицательно качает головой, — смотри, — рука альфа ловко забирается под одеяло, проворно освобождая омегу от пижамных штанов. Бек заворожённо смотрит на комочек, что ползет по его ноге, им обоим необязательно видеть, что происходит под одеялом, они прекрасно это чувствуют. Кончики пальцев касанием движутся от коленной чашечки вверх, пальцы собирают смазку на внутренней части бёдер и медленно движутся по животу к груди, вырисовывая влажные узоры, что в тусклом свете ночника блестят. Он не помнит когда оказывается обнаженным и как изменилось освещение. Бекхен теряется в ощущениях, и лишь когда он чувствует тяжесть чужого тела, к нему возвращается здравый смысл.       — Это не правильно, — руки омеги упираются в горячую грудь альфы, сам юноша зажмуривает глаза, боясь увидеть тело мужа, ему хочется выбраться из объятий альфы, но его бёдра прижаты бёдрами альфы к уже запачканным смазкой простыням, а сам он нависает над Бекхеном, — наши чувства ещё… — договорить не получается, потому что его губы утягивают в тягучий поцелуй. Он тонет в аромате своего альфы. Он растворяется в низком шепоте с хрипотцой Чанеля, что между поцелуями шепчет, едва отрываясь от губ:       — Ты, я, мы оба сейчас этого хотим, — тяжело дышит альфа, — в этой жизни все чертовски неправильно.       Бекхену кажется, что он выпил залпом сильнейший алкоголь, его опьяняет, пока альфа меняет положения их ног, ловко устраиваясь между худеньких бёдер омеги. Альфа и сам пленен ароматом пионов, здравый смысл едва удерживает его от привычной резкости в постели. Он вновь окидывает взглядом хрупкое тело омеги. Каштановые волосы юноши взъерошены, веки сомкнуты, румяные щеки пылают, опухшие после поцелуев губы, вздымающаяся грудь от тяжелого дыхания, Чанелю кажется, что прежде он никого не видел настолько соблазнительного и очаровательного, все испытываемое им презрение будто улетучилось от цунами, которым его накрыл запах омеги.       Он склоняется к тонкой шее, покрывая её быстрыми поцелуями, боясь упустить хотя бы миллиметр, локтем правой руки он опирается, чтоб не сильно давить на омегу, другой гладит нежную кожу от талии по бокам к бедру. Альфа едва ли различает стоны Бекхена о каких—то звездочках, потому что у него самого перед глазами взрываются фейерверки, а главный пиротехник непроизвольно сводит его с ума. Поцелуи вновь переходят к щекам, губам. Чанелю кажется что ещё чуть чуть и он умрет, будто миллионы вольт пропускают сквозь его тело. Из последних сил он шепчет в ухо омеги:       — Держись за мои плечи, будет немного больно, — сказанное чудесным образом доходит до адресата, и Бекхен ведёт ладонями от локтей к сильным плечам. От подобной ласки Чанелю окончательно сносит крышу, и он резко толкается в омегу. Густой воздух комнаты разрезает неестественный звук, в котором альфе различает истошный крик омеги и свой гортанный рык. Его уносит в безумную эйфорию, ему кажется, что подобное способны испытывать лишь безумные люди. Он будто в калейдоскопе острых ощущений, где каждое мгновение один адреналин сменяется другим, и так до бесконечности. Из чувства незабываемого экстаза его вырывает боль в плечах, куда в очередной раз впиваются ногти омеги при каждом толчке. Он едва различает черты лица омеги сквозь цветные пятна перед глазами, но почему—то он каким—то своим седьмым чувством уверен, что тому также хорошо. Альфа срывается на бешеный темп, он словно волк, во всю мощь несущийся по темнейшему тоннелю оказывается под ослепительными лучами солнца. Изливаясь в омегу, Чанель думает, что от такого можно потерять сознание. И только сейчас он замечает слезы на щеках мужа. Что—то глубоко внутри сжимается от вида заплаканных глаз.       — Почему ты плачешь? Омега впервые за это время поднимает на него глаза:       — Ты меня не любишь, — тихо—тихо произносит омега. И альфе нечего ответить, и это молчание тупым ножом кромсает сердце юноши. Что—то внутри разбивается как острые осколки, которые режут новые раны. Теперь он совершенно уверен, что его жизнь никогда не будет прежней. Он только что прошёл свою точку не возврата, и образовавшийся сейчас узел, тому подтверждение.

<center>***

</center>       Пробуждение утром следующего дня даётся омеге с горем пополам. Альфы в комнате нет, о его ночном присутствии говорит лишь оставшийся запах и саднящая боль. Подняться с постели удаётся только с третьей попытки, каждое движение сопровождается ломотой во всем теле.       С горем пополам он принимает душ и одевается. Уже привычная тишина нового их с Чанелем дома сегодня не казалась ему уютной, вселяя в сердце тревогу. Он медленно бредет по коридору, слегка прихрамывая, спускается вниз. Еще на лестничном пролете замечает сидящих в гостиной Пака старшего и Чанеля. Отец и сын сверлят друг друга взглядом. Бекхену кажется, что он попал на немое заседание директоров. Ему неловко прерывать молчание, но не поздороваться, как ему кажется, будет еще более невежливым.       — Доброе утро, отец, — омега изящно кланяется, как его всегда учил папа, — рад видеть вас в нашем доме, — он старается улыбаться, улыбка все равно получается вымученной. Альфы молчат, и это еще больше пугает омегу. Он с надеждой смотрит на приближающегося к нему Чанеля, предчувствуя плохое известие.       Глядя на молодых, Хансоль ни чуточку не жалеет, что женил сына на таком омеге, принимает его, как своего ребенка и огорчать его старшему совсем не хочется.       — Бекхен, — тишину разбивает хриплый голос старшего альфы, — сегодня у твоего отца был приступ, — дальше говорить становится трудно и альфа опускает глаза.       Растерянный омега переводит взгляд на мужа, когда он все понимает по выражению лица Чанеля ему кажется, что жизнь бьет его под дых похлеще именитого боксера, все внутри скручивает от невыносимой боли. Пространство разрезает нечеловеческий крик.

End of flashbacks