It Don't Come Easy

3 Июня. 1964 год. Англия. Лондон.

Наступило новое утро. Почувствовав себя не самым здоровым человеком на планете, я начал подумывать об отгуле. Сегодня последний день нашего пребывания в Лондоне перед турне, поэтому болеть запрещается. Выявив легкую температуру и озноб, я выпил пару таблеток жаропонижающего, оделся и поехал в студию. По пути на работу у меня заболела голова и начало ломать кости. Кажется, я совсем расклеился, но такого исхода никто не потерпит. Я до сих пор помню, как Джо болел во время американского турне, но он вел себя как герой, никому кроме меня, не показав своего недомогания. Он вообще мужественный парнишка: тихий, неразговорчивый, но чуть что пойдет не по его задумке, вгрызется в глотку мертвой хваткой. Хотелось бы немного быть похожим на него: талантливый, ответственный, красивый, как не от мира сего. Нет, это не зависть. Я не Пол, который, конечно же, любит Джона, но одновременно и ненавидит за его гениальность, лидерство и т.д. Я просто люблю все качества Джорджа и думаю, что эта мишура на глазах ещё ни раз сыграет надо мной злую шутку. Ведь, как говорил некто «любовь — мудрость сумасшедшего и безрассудства мудреца». Когда я приехал все были на своих местах: Джордж Мартин возле пульта, Джо в своем кресле с гитарой, а Пол и Джон поправляли новые тексты песен. Я пытался вести себя более чем естественно, ежесекундно выдавливая натянутую улыбку и раскидываясь остротами. Работа шла в обычном порядке: репетиция, поправки, снова повторение песни. Но мне совсем не легчало, даже наоборот: появилось ощущение будто в горле дерет, но я не обращал внимания. Один из моих любимых девизов был «Само пройдет», посему я пустил недомогания на самотек. Спустя некоторое время почувствовал себя ещё хуже: стало трудно дышать, все поплыло. Я встал из-за установки и подошел к Джону: — Джонни, дорогой, мне что-то не хорошо, давай устроим перерыв, — сказал я и пространство вокруг меня потемнело. Голова закружилась, ноги отказались держать меня. Последнее, что я видел, это четыре темных силуэта вокруг меня …

***

Проснулся я в непонятном месте: небольшая белая комната с кроватью, на которой раскинулось моё худощавое тело. На тумбочке рядом с постелью стояла прозрачная ваза с пятью великолепными алыми гвоздиками. Они контрастно выделялись на фоне пасмурного дня и белых холодных стен. Чуть погодя до меня дошло, что это место — больничная палата. Как я мог не узнать это проклятое место? Место, где я коротал дни и месяцы беззаботного детства в бесконечно-страшных для ребёнка стенах больницы без матери и её поддержки. Возможно, сейчас это покажется дикостью: ребёнок в одиночестве переносит болезнь, а родители не имеют права навестить его (раньше это обыденностью, так что обвинять никого не надо). Но что я забыл здесь? Стало страшно, ведь последнее, что мой мозг помнил, это как я подходил к Джонни, прося о перерыве. Может, у меня был нервный срыв? Или бешенство? Мои думы прервала открывающаяся дверь. Пришли ребята, с ними Брай, Морин и доктор. На их лицах было сожаление и сочувствие. Видимо, они переживали. Особенно Джордж и Мо. Кажется, они сейчас заплачут. Так приятно. — Ох, Ричи! — Мо бросилась ко мне. Её теплые руки обхватили моё лицо, а губы начали целовать буквально все: рот, глаза, веки, щеки. — Любимый, мой! Бедненький! Я настолько слаб, что совсем не могу ей сопротивляться. Я, конечно, безумно люблю Мо, но только когда её нет в радиусе километра. — Ты как, Рич? — спросил Джон. Хотелось соврать, что все в порядке, но горло невыносимо болело, а голос сел. Я не мог произнести ни слова. — Не напрягайся, — успокаивал Джо, присев на корточки передо мной. Но не помогло: меня охватила паника. Я хватался за горло и пытался объяснить на языке жестов как внезапно онемел, но тут вмешался доктор. — Успокойтесь, мистер Старки. Все в порядке, только у вас воспалились миндалины. Не переживайте, мы проведем простейшую операцию, и вы будете лучше прежнего. — Как же так, доктор? У нас турне завтра, — вмешался Пол. — Как мы без Ринго? — набросился Джон на несчастного врача. — Придется всё отменить? — обратился Джордж к Брайану. Эппи удрученно выдохнул и попросил всех людей, не имеющих отношение к группе, выйти за дверь. Оставшись впятером, мы не ждали ответа, а наоборот начали игнорировать Брая. Джон стащил у доктора стетоскоп и начал подслушивать через стену, Пол баловался с термометрами, а Джордж сел ко мне на кровать и достал колоду карт. Брайан оглядел всех, нахмурился и твердо сказал: — Турне отменить нельзя, — мы немедля отвлеклись от своих дел, выпучив глаза от удивления. — билеты оплачены, все обговорено, так что придется на время заменить Ринго сессионным барабанщиком, — перехватило дыхание, я не на шутку испугался. Неужели они вышвырнут меня так же, как беднягу Пита? — Умом тронулся? — выскочил Джон. — Он часть команды! Без Ринго нет Beatles, ты понимаешь?! — Ничего не измениться из-за пары выступлений, — уговаривал их Брайан. Он искал помощи в моих глазах. — Я никуда не поеду! — выкрикнул злой Джордж (тихоня, тоже мне). Все его поддержали. Но я понимал, что подвел группу, поэтому должен сам понести ответственность. Страшно остаться за бортом, но необходимо. Если вышвырнут, делать нечего: ради ребят, их карьеры и репутации. — Поезжайте, — тихо, еле уловимо для других попытался сказать я, своим сиплым голосом. Все сразу развернулись. Джордж взял меня за руку: — Ричи, как так? Мы тебя не оставим! — я выдавил из себя улыбку и погладил его по голове. Ох, если бы у любви было имя, я подарил бы ему твоё. — Ребята, вы не одни, — тактично подметил Брайан. Джордж был готов испепелить его взглядом, но встал с кровати и закурил. — Всё в порядке, — больше я был не в силах говорить. А жаль, так много хочется им сказать: хочу сказать Джорджу, чтобы он не противился Брайану по крайней мере сейчас; Джону, чтобы успокоился и не переживал; Полу чтобы перестал строить из себя сочувствующего ради бесценной репутации. Кажется, многие не замечают твоего истинного лица, а жаль: в простоте скрывается истина. Ведь ты, Пол, носишь маску так называемой репутации милого и хорошего мальчика. Но не переживай, пока я никому не скажу, тем более в моём состоянии это невозможно. — Угомонись, Джорджи. С твоей принцессой будет всё хорошо, — улыбнулся Джон, подмигивая нам. — Нужно решить проблему с турне. Ребята кричали спорили о наилучшем выходе из плачевного положения: Пол перешёл за Брайана, тем более, как я сам сказал, «все в порядке» и никто не в обиде. Джон настаивал на переносе турне до моего полного выздоровления; Джордж орал и огрызался на Пола и Брайана, называя их предателями. Распри продолжались до тех пор пока не зашёл врач. Он сказал, что тянуть с операцией больше нельзя для моего же блага. Ещё чуть-чуть и будет больший риск здоровью. Мы понимали, что это наша последняя встреча, ведь турне не избежать. Все пожелали мне удачи, обняли на прощанье и вышли. Мы с Джо договорились писать друг другу, после того как я отойду от наркоза.

***

Проснулся ровно через сутки. Горло нещадно болело. Постепенно отходя от наркоза, я разглядел Морин и мою мать, которые сидели рядом с кроватью. Я был безмерно рад видеть их. Особенно маму. Кажется, не встречал её уже тысячу лет. Да, к сожалению, ей всегда было плевать на меня. Думаю, её можно понять: я ребенок, который всегда доставлял ей одни проблемы своим присутствием, здоровьем, даже внешним видом. Она часто повторяла, как я похож на своего отца, который бросил нас. Мне всегда было до слёз обидно за наплевательское отношение к себе. Ежедневно меня не покидало чувство одиночества и ненужности при живой-то матери. В чём-то я понимаю Джона: его мать тоже не интересовалась его существованием до поры до времени. Но с тех пор, как я прославился, она признала своего болезненного и никчемного сына: начала сама звонить, писать и даже звать в гости. Увидев, что я прихожу в себя, мама обняла меня и начала спрашивать про самочувствие. Все это время Морин мирно сидела на деревянном стульчике неподалеку и наблюдала, не смея мешать этому фальшивому материнскому счастью. Но мама не хотела оставаться здесь дольше, поэтому разузнав у врача, что я в скором времени выйду на поправку, быстро собралась и уехала. Хотелось, чтобы она побыла подольше, но ей никогда нет до меня дела. Я привык. Зато Морин всегда была рядом. Она не покидала меня ни на минуту. Ей было известно, что все детство я провел, кочуя по ливерпульским больницам, поэтому Мо пыталась как можно ярче скрасить моё пребывание в этом унылом месте. И у неё получалось: постоянные шуточки, разговоры часами, легкие забавы и занятия любовью. Она помогала буквально во всём: подавала (с неохотой) сигареты, кормила мороженым, поправляла подушки, привозила книги. Добрая и бескорыстная девушка. Чувствую себя мерзавцем в такие моменты, ведь Мо по-настоящему любит меня, а я считаю её другом (очень красивым другом). Время от времени мне казалось, что я когда-то любил Мо, мимолетно. Где-то в самом начале нашего знакомства, но она является моим зеркальным отражением, а это не интересно. Я, даже не смотря на свою наивность, выучил её повадки, поведение, и стал со временем читать её, как открытую книгу. Люблю загадки и ребусы, над которыми нужно как следует подумать, такие, как Джордж. Разгадать нашего парня сложнее чем выучить в оригинале произведение этого русского маньяка-литератора А.С. Пушкина «Евгений Онегин»*. Через двое суток пришло письмо от Джорджа. Когда Мо принесла мне его, я просиял от счастья. «Бездушная скотина! Ты на неё никогда не смотрел так нежно, как на эту бумажку в конверте», — корил меня внутренний Ринго. Надеюсь, она не такая внимательная, как этот критик. Я тактично попросил оставить меня одного. Сердце болезненно ёкнуло, когда я вскрыл письмо; от листа веяло корицей и мелким почерком Джорджа.

Отель «Skovshoved». Копенгаген. Дания. Четверг 4, Июня.

      Дорогой Ричи…       Пишу письмо в номере отеля… Потому что уединиться больше негде.       Как видишь, мы уже начали это мерзкое турне. Верь не верь, любовь моя, но я совсем не хотел, чтобы кто-то заменял тебя и наотрез отказывался от участия в этом беспределе, но Эппи и Джордж все же меня переубедили.       Теперь с нами путешествует какой-то там Джимми Никол.       Джон его прозвал «Пугало». И поделом, надоела эта гадкая рожа. Вечно маячит за твоими барабанами.       Умоляю, прости за то, что поехал с ними! Ты только не злись там на меня…       Ты, наверное, сейчас поглощаешь мороженное тоннами и принимаешь ухаживания от твоей милой Мо, а мне так плохо!       Я чувствую себя опустошённым и беспомощным, если рядом нет тебя и твоей лучистой улыбки, которая вселяла уверенность.       Мне тяжело заснуть, если рядом нет тебя.       Коротаю дни и ночи в ожидании…       Ой, мне пора. Кажется, Джон и Пол пришли.       Не хочу, чтобы они увидели моё слащавое письмо к тебе. А то начнут называть сентиментальным придурком или влюбленным идиотом.       Об этом должен знать только ты, никто более.       До скорой встречи, любимый Ричард…       С любовью, Джо…       P.S. Тут вкусно кормят! С тех пор каждый день я рвался на гастроли, но меня выписали только одиннадцатого июня. Быстро собравшись, первым рейсом сел на ближайший самолет до Мельбурна. Догнав ребят, мы продолжили наше турне полным составом. Они ужасно вымотались за эти напряженные гастроли. Под глазами у них были синяки, а силы совсем иссякли. Но увидев выздоровевшего меня, просияли и облегченно выдохнули. Когда я приехал атмосфера улучшилась. В скором времени гастроли закончились, и мы отвоевали крохотный отпуск. Всего несколько дней, но полностью наши. Джон уехал в Ливерпуль к Син и Джулу, Пол коротал дни в особняке своей крошки Джейн. А мы с Джорджем заперлись у него дома и вели затворнический образ жизни. Уединившись в огромном поместье Джорджа, которое он приобрел совсем недавно, мы отдавались друг другу с полной отдачей. Утром я проснулся первым, поставил кофе на плиту вариться и пошел обратно в спальню на огромную кровать, где раскинулся спящий Джордж. Я будил его поцелуями, которые нередко переходили в нечто большее. Стоило пару раз чмокнуть Джо за ушком, как чуткий сон моего возлюбленного проходил. Он вяло моргал, будучи еще одолеваемый сном, но уверенно сгреб меня в охапку. Каждое его движение было медленным, сонным, властным и изящным. Джо лег на меня сверху и лениво, по кошачьи, потерся носом о мой нос, а после впился в шею, покусывая и целуя пересохшими губами. Чувствовалась колючая щетина и обветренные губы. Джордж поднимался выше к лицу и найдя мои губы накрыл своими. От редко колющего ощущения щетины, мне стало неприятно, хотелось выскользнуть, но Джо не выпускал меня из-под себя.  — Хочу тебя, — лениво хрипел Джордж. Я сдался. В это время суток рот Джорджа был особенно мягким и податливым. В сонном состоянии все казалось таким непринужденным и естественным: рот, который нежно касался моего; руки, блуждающие сначала вдоль меня, лениво цепляющиеся за простыни, а после непрерывно изучающие моё тело и уверенно стягивающие боксеры. Я обнимал его и притягивал ближе, ощущая теплую после сна кожу и не чищенные зубы. Но было наплевать: я прошелся языком по любимым давно знакомым торчащим клыкам Джо. Останавливать нагло-сонные побуждения Харрисона я уже не собирался, за меня это сделал сбежавший кофе. Услышав ужасный звук стекающего и тушащего огонь в конфорке кофе, оставляя обнаженный газ, мы подорвались и побежали на кухню спасать остатки завтрака. Так как наше утро начиналось в полдень, то мы завтракали и обедали одновременно, а после пошли принимать ванну. Снимая наши немногочисленные предметы одежды, мы забрались в ванну, включая воду. Ванная совместная с душевой была очень просторной, но мы не хотели садиться. Пока набиралась вода, я взял в руку губку и начал стоя намыливать Джорджа. Быть так близко к Джорджу просто невыносимо, слышать его дыхание над своим ухом, вдыхать аромат. Мой возлюбленный слишком прекрасен, особенно, со стекающей по стройному торсу пеной и мокрыми, прилипшими к лицу и шее, волосами. Джордж похож на произведение искусства эпохи античности. Он несравненный Антиной, который покорил императора Адриана своей красотой. Я не великий император, а только примитивный ударник, поэтому совсем не заслуживаю ни безупречной платонической красоты, ни трепещущего сердца Джорджа. Массирующими движениями я очищал тело Джо от пота и грязи, что оставила вчерашняя бурная ночь. Занявшись его торсом, плечами, руками, я не смотрел в глаза возлюбленному, игнорируя его недвусмысленные прикосновения к моим соскам. Он как бы невзначай играл с ними, аккуратно пощипывая их. Джордж придвинулся вплотную и почувствовал, как мой дружок стоит колом. Недвусмысленно улыбнувшись, он ещё больше ссутулился и коснулся моего уха тонкими губами. После Джо перешел с уха на висок, опаляя его языком. Он потянулся за губкой позади меня. Достав её и как следует вспенив, Джо одной рукой придерживал меня, возможно боясь, что я сбегу, а второй мыл меня, и как бы нечаянно дотрагивался до моего члена, намыливая его. Недолго пробыла губка в большой, но изящной руке Джо. Выкинув её в уже наполненную ванну он мыльной рукой обхватил наши горячие члены, ожидавшие внимания, вместе, создавая скользящий удивительно чувственный ритм. Второй рукой он уже растягивал меня сзади двумя пальцами. Из губ вырывались предательские шлюховатые стоны, но я держался как мог. Не выпуская губку из рук, я облокотился на Джорджа, в не силах больше стоять на дрожащих ногах. Он первый не выдержал и проиграл: Джо выпустил члены и резким движением поднял меня, жестко прижав к стене, сжав мои ягодицы в руках. Я рефлекторно обнял его за талию ногами, чтобы не упасть, сжав мыльную губку в руках, которые судорожно обнимали шею Джорджа. По его мокрой спине текла стекающая с губки пена, а сам Джордж начал медленно насаживать меня на свой горячий член. — Ох, чёрт! — кричал я боли и удовольствия. — Смена места очень заводит, не правда ли? — спросил меня Джо и полностью насадил на себя. Он безответно прав. Стоит только подумать, что я занимаюсь любовью в ванной с Джо, сразу хочется кончить. В голове проступил туман похлеще лондонского, а с каждым резким толчком Джорджа я готов умереть от наслаждения. Ему было не удобно заниматься сексом в таком положении, об этом говорили дрожащие руки, готовые выпустить меня в любой момент, но он не отпускал, лишь сжимал крепче и продолжал наращивать темп. Я закусывал нижнюю губу, чтобы хоть чуть сдержать стоны, рвавшиеся из груди. Выдержка Джо закончилась, и он тихо излился в меня, издав легкий рык. Ощутив, как горячая сперма заполняет меня изнутри, я кончил, кусая его за выпирающую ключицу. Он поставил меня на землю, и мы легли валетом в уже полную ванну. — Правду говорят про тихонь, — смеялся я, охлаждая лицо струей холодной воды из шланга. — И что про них говорят? — ухмыльнулся Джо, оттолкнувшись о бортик и пересекая пол ванны, расплескав на пол воду. Джо оказался рядом со мной. Он ловким движением рук положил мои ноги себе на плечи и начал поглаживать меня по внутренней стороне бедра, целуя подбородок, рот, щёки. Я наигранно отворачивался от его сладких губ, пытаясь изобразить безгрешную недотрогу. — Все тихие люди имеют очень извращенный умишко, Джо, — изворачиваясь, тараторил я, но стоило договорить, как он всунул в меня два пальца. Они проскользнули как нож в теплое масло. Жалобный глухой полустон и косоватая усмешка Джо разрушили тишину огромного поместья. — Любопытно, — ловил мои стоны губами Джо, надавливая пальцами на мою простату и нагло взирая, чувствуя собственное превосходство. — я не знал. — говорил он спокойным, нагловатым тоном, подчиняя меня своей власти. — Всё… хватит… молю… — он наслаждался триумфом, но все-таки выполнил просьбу и вытащил из меня свои длинные пальцы. Вернувшись обратно на место, он продолжил рассказывать про дни турне, проведенные без моего общества. Я слушал, но без особого энтузиазма. В отличии от Джо мне не интересно, как все срывались на невиновного парня. Даже порядком раздражало такое осуждение, ведь никто не виноват в сложившейся ситуации, но Джо все не хотел успокаиваться, повторяя заезженную пластинку снова и снова. — Может, хватит? — Ты чего, радость моя? — В чем виноват это несчастный Джимми или как его там? В том, что выручил группу? И чем он заслужил такое отношение? Мы должны быть ему благодарны, ясно? — Я понял, но прекрати его защищать, перчинка моей души. Ты вечно за всех заступаешься: за Джимми, за Брая… — Джордж не успел договорить, как я его перебил. — И какие у тебя претензии к Браю? — Никаких, — спокойно ответил Джо. — Врешь! — ткнул я его пальцем в колено. — Ты постоянно врешь и что-то скрываешь. Я знаю, ты недолюбливаешь Брая, потому что подслушал ваш недавний разговор, в котором он хотел мне рассказать какую-то тайну. — Понятия не имею, о чем ты, — он скрестил руки на груди, сосредоточенно смотря на кафель, позади меня. Условный взгляд в некуда и скрещенные руки, ясно дают понять о том, что рассказывать подробности он не намерен. Почему ты так скован? Почему не можешь раскрыть секрет? Неужели ты не скажешь, даже если я попрошу? Недоверчивость Джорджа раздражает. Я открыт целиком и полностью: бери-не хочу. А ты так откровенно скрываешься от меня в своем невидимом футляре. — Да пошёл ты, — я вылез из ванны, взял полотенце и вышел из ванной комнаты. Найдя в своей дорожной сумке чистое белье и майку с джинсами, я оделся и лег на диван. Его недоверие задевает настолько, что хочется врезать по наглой физиономии. С трудом вериться в то, что это клятва на крови, поэтому уж мне поведать её можно. Стоило закрыть глаза, как передо мной всплыл разговор Брая и Джо за кулисами после премьеры фильма в Лондоне… Я немного задержался в уборной, поправляя прическу и костюм, ведь после премьеры нас представят принцессе Маргарет. Вид должен быть безупречен. Выходя из туалета, я увидел Джорджа, подбегающего к Брайану. — Брайан, скажи, где деньги? — знаю, подсушивать не хорошо, но тема интересная. Как же уши не погреть? — Джордж, какие деньги? Я тебя не понимаю, — посматривая на часы, ответил Брайан. — Любые деньги, Брай. Фунты, доллары, золотые дублоны или дукаты. Можешь отдать советскими рублями или полями с вареной картошкой. Смотря, какой валютой ты получаешь за наши души, — Брайан посмотрел на него непонимающим взглядом, мол я никогда ничего не прятал от вас. — Знаешь, душечка, мне уже пора бежать. Нужно еще с королевской четой договориться, — он подмигнул ему, развернулся и уже хотел уйти, но рука Джорджа с сильной хваткой остановила его: — Где наличка, Брай? Ты никогда не даёшь мне мои деньги, а только показываешь какие-то бумажонки. Скажи, мы уже миллионеры? Сколько выручили за фильм? — Джордж был серьезен. Он, конечно, жадный до денег, но разбрасывался ими на ровном месте, поэтому может быть было лучше, что Брай немного не договаривал? Брайан улыбнулся лукавой улыбкой и сказал: — Джорджи, дорогой мой. Мой обожаемый Харрисон, ты знаешь, а я вообще-то мальчиками интересуюсь, — он приблизился к нему и погладил по щеке свободной рукой. — Может продолжим допрос в более интимной обстановке, и ты силой вытянешь из меня информацию, как делал раньше? — Что? — Ты меня понял, Джордж. А может и Ричи приплетем в это? Думаю, ты не хочешь, чтобы он узнал о нашей маленькой тайне? — Только посмейте, мистер Эпштейн. От вас мокрого места не останется, — Джордж отпустил руку Брайана. — Не дерзи, малявка, — Брай поправил прическу свободной рукой и удалился, а я так и остался стоять на месте. Меня зацепила тайна, которую скрывают Джордж и Брайан. Я открыл глаза и увидел, что день давно ушел, уступая место позднему вечеру. За окном было темно, как в гробу. Кажется, от внезапно нахлынувших воспоминаний, я незаметно для себя задремал. Сладко зевнув и приняв сидячие положение, через туманно-сонную пелену в глазах, я увидел Джорджа по другую сторону дома. Он развернулся на шорох кожаного дивана в гостиной и заметив, что я проснулся, с ещё большим усердием хлопотал на кухне, крутя бедрами возле плиты. Вокруг стоял великолепный запах «Фиш-энд-чипс»*. Теплый домашний аромат хрустящей картошки манил меня на кухню, тем более, единственной моей едой за сегодня был сбежавший кофе и секс, так что голод упорно вступал в свои права. Однако нарочно остался сидеть неподвижно, дразня Джорджа. Он решил молчать, значит я не буду жрать, пусть винит себя в моей голодной смерти. И по-хорошему, раз я так сильно на его обижен, то могу уехать домой, но любопытство и сон вынудили остаться на ночь. Сидя на диване я взял журнал с ближайшего кофейного столика и закурил, не обращая внимание на бурное движение, происходящее неподалеку. Монотонно перелистывая страницы желтой прессы, где про нас писали одну чушь, я неумолимо ощущал запах блюда. Аромат предстал у меня перед глазами, как будто передо мной слегка обваленная в сухарях, с пылу, с жару, мягкая рыба и обжаренная, хрустящая огромная порция жаренной картошки. Желудок протестовал моей силе воли. Сделав глубокую затяжку, я попытался уткнутся в чтение скучной макулатуры, но тут с кухни донеся мантратичный голос Джорджа. — Иди ужинать, детка, — я промолчал, он продолжил позывы, но уже без прежней игривой интонации в голосе. - Эй, Рич, ты меня слышишь? Может хватит? Я вообще-то старался для тебя. Готовил. Палец порезал. Средний. Завтра скажу Джону, что из-за тебя я ранен и не смогу играть на гитаре. Он убьет тебя. Эй! Хватит молчать! — долгий одинокий монолог в пустоту вывел Джорджа. Больше всего моего Антиноя бесило полное игнорирование его персоны (все же самолюбию Джо можно позавидовать). Поэтому он резким шагом вошел в гостиную и встал напротив меня. Я сделал вид, что не замечаю его и продолжил с наигранный интересом пятится в легкое чтиво.  — Будешь хуярить меня игнором?! — я, затянувшись, даже мускулом не повел в его сторону. — Если так, то хотя бы пойди и поешь, дистрофичка. А то не вырастишь, тебя спутают с учеником младших классов, и сижек не продадут, — закончил Джордж и удалился обратно на кухню. Эти слова удвоили мое желание врезать по его прекрасному лицу. Плюнул желчью в одно из больных мест и доволен, скотина. — Сам-то вобла шестифутовая! — я встал и крикнул ему в след. Он развернулся, улыбаясь своей маленькой победе. — Зато я ем. Причем достаточно хорошо. Моя бабушка мною гордится. — По тебе не особо видно, жирный дрыщ. — Ты тоже, но я тебя и таким люблю, поэтому забочусь о бесценном здоровье, так что…кушать подано, — от очередного признания мое сердце трепещет словно соловей. Забыв об обиде, я громко вздохнул. Джордж подошел ко мне, поцеловал в макушку и потащил за плечи вперед себя к столу. Я не сопротивлялся, там более мой организм бил тревогу от недостатка энергетических запасов. Сидя за столом и поедая, довольно неплохую и «почти» не пересоленную, еду от юного шеф-повара, который настолько старался, что принес в жертву свой палец, где красовался неглубокий порез, мы обсуждали творчество американского исполнителя флок-рока — Боба Дилана. Я им ни капли не проникся, несмотря на то, что Джон считает его невероятно одаренным поэтом, в каждой прозе которого скрывается глубочайший смысл. Под пагубным влиянием Леннона, Джордж зафанател от Циммермана*. Они вдвоем могут часами обсуждать многогранность его произведений, соло на губной гармошке, а нам с Полом это попросту не интересно. Мы остаемся солидарны с их мнением, ведь нам тоже нравятся разного рода музыканты и каждый из нас четверых понимает, что мир не сошелся на «The Beatles». И сейчас я также терпеливо молчу и слушаю про новый альбом Дилана «The Times They Are A-Changin». Практически вникая, как Джордж описывает смысл очередной песни, я не могу уйти от сути недавнего конфликта. Он отмазался ужином, но вопрос все еще открыт и невозможно поставить точку, пока Джо не раскроет карты. — Джордж, расскажи мне, — я перебил его на середине предложения, в самой кульминации рассказа, но он все равно понял к чему относилась фраза. — Ричи, это не лучшая идея. — Я хочу знать. Пойми, ты можешь рассказать мне всё, — Джордж напрягся, будто на иголках и сжал кулаки, но тут же устало выдохнул и разжал их. — Этот период в моей жизни не самый приятный, но если так настаиваешь, то ладно, слушай, — Джордж отложил в сторону пустую тарелку и подлил себе виски. Смотря мне прямо в глаза, он начал свой монолог, время от времени потягивая из бокала. Все началось с очередной поездки в Гамбург, где познакомились Джордж и Ринго. После нескольких встреч, Джордж понял, что ближе человека по духу он никогда не встречал и возможно не встретит. Обыкновенный ливерпульский парень — Ричард Старки — ворвался в его сердце, как ураган, сметая все прошлые чувства с пути. Голубоглазый товарищ запал в душу гитаристу, чёрт его дери, целиком и полностью, вторгнувшись в дверь души не деликатно постучав, ожидая ответа, а по-хозяйски пнув вход ногой. Джордж остерегался этих странных ощущений, пытаясь выгнать Ринго прочь из головы, но выходило тщетно, ведь они виделись практически ежедневно, да и Рич очень любил после своей ночной смены, заваливаться в клуб, где играют ребята, чтобы послушать томный блюз. И каждый раз, когда юный Харрисон приглядывался к Ринго, его душа выворачивалась наизнанку, предварительно свернувшись в морской узел. Джорджу было до безумия страшно, ведь подобное отношение к человеку одного с тобой пола не просто неправильно и стыдно, а неприлично, непристойно, мерзко. Джорджа всегда воротило от подобной голубизны, поэтому Ринго невольно заставил его возненавидеть себя и жизнь за этот позор. Само собой, ни один из друзей Джорджа не знал об этом, а зря: если бы в тот момент Харрисон покаялся Джону, он бы понял его, но оба были в шоке от своих запретных чувств в друзьям, поэтому все на некоторое время осталось в глубочайшей тайне. Волей не волей, Джордж подумал забить на все и свалить свое состояние на подростковый максимализм, гормоны, а также влияние похабного Гамбурга, где, кстати, повсюду шатались трансвеститы и подобные выродки общества. Внушая себе, что все пройдет и гнусные чувства утихнут, Харрисон подпитывал уверенность, ежедневно ощущая в руках нежную кожу женских привлекательных тел немецких дам, округлые формы которых всегда разжигали огонь в голове подростка. Но даже местные шлюхи не помогали ему. Поначалу теория Джорджа работала, и он отгонял фантазии, сначала на второй, третий, а после десятый план, уступая место привлекательным леди, готовым делить постель с милашкой-гитаристом. Но в одну чудную ночь все пошло не по задуманному плану: во время секса с пышногрудой блондинкой, от которой пахло также как от Ринго, смолисто-терпким кипарисом и сигаретами, на одно мгновенье Джордж представил на её месте образ Ринго. Стоило брюнету на миг окунуться в сладкий бред и вообразить, как Рич лежит под ним, весь разгоряченный, с приоткрытыми, красными от поцелуев и укусов губами, с восхитительно чистыми слезящимися глазами, небесный цвет которых контрастно выделяется на фоне темно-густых подрагивающих ресниц; он лежит, шепчет его имя; тело бьется в конвульсиях от неприкрытого удовольствия, и Джордж, ощущая эту прихоть мысли всем своим существом кончил в блондинку раньше времени, с огромным удовольствием. Как любому подростку, не понимающему в этом мире что к чему, Джордж испытал после той ночи неприкрытый страх и ужас. Не зная, где искать помощи и поддержки, к кому обратиться за советом, он ощущал себя изгоем общества, стал еще больше противен себе. Презирая себя, Джордж перестал смотреться в зеркало и впал в глубочайшую апатию до отъезда в Ливерпуль. Прибыв в родной город, Джордж, по случайно сложившимся обстоятельствам, забрел в магазин грампластинок, владельцем которого был Брайан Эпштейн. Они познакомились и сразу понравились друг другу: Джорджа привлек спокойный и уверенный характер нового знакомого, тем более он был гораздо старше, значит круче, а Брайан запал на Джорджа, в прямом смысле этого слова. Рассмотрев в толпе покупателей юношу с едким прищуром темно-карих глаз, хмурыми бровями, красиво отчерченными губами и каштановыми волосами, Брайан лишился дара речи от такой желанной красоты, которую не каждый мог оценить по достоинству. Он определённо во вкусе Брайана. Не подкатить к парню, за милю источающему неприкрытое сексуальное напряжение — упустить день. После милой беседы Брайан позвал своего нового знакомого домой на пиво. Джордж, недолго думая, согласился. Распивая пенный напиток, Джордж нахваливал свою группу, а Брайан рассказывал о себе. Как бы невзначай, Брайан выдал свою ориентацию, однако, Джордж не думал сбегать от странного джентльмена, напротив, ухватился за возможность расспросить обо всем знающего человека и один раз, спокойно обсудить проблему, мучащую его голову несколько месяцев. Изложив ему туманную историю о подростке, запавшем на друга, Джордж спросил совета, якобы для третьего лица. Брайан совершенно серьезно предложил «третьему лицу» попробовать заняться любовь с мужчиной и понять какой пол привлекает его на самом деле. Опять же недолго думая, Джордж воспринял предложенную идею с энтузиазмом по двум причинам: во-первых, испытать что-то новое, экстремальное, запретное всегда хочется, особенно восемнадцатилетним, а во-вторых, Джордж так ненавидел себя, что ему уже было пофиг. Да и как говориться: «один раз — не пидорас», поэтому воспользовавшись ситуацией, Брайан потянулся ближе, накрывая губы Джорджа своими. Сначала Джордж оробел, но понимая, что ему не противно, усилил напор и повалил Брайана на диван… — Вы трахались?! — я перебил его в середине. Моё лицо пылало то ли от злости за то, что я у Джо не первый (обида ебаная), то ли от чувственных признаний во время истории. — Нет, Рич. В первый раз, мы просто подрочили друг другу, а потом… — Не описывай это, дебилоид! — Ты сам хотел знать, ну ладно. После случившегося, Джордж понял, что он — бисексуал, и в этом нет ничего ужасного. Его убедил в этом Брайан, рассказывая, как это нормально и вполне естественно, ведь на протяжении многих тысячелетий люди испытывали разные желания и потребности, не исключая однополые отношения. Обретая уверенность в своей психике, Джордж был благодарен ему, и их отношения с Брайаном не остались на уровне простой дрочки, а перешли в более серьезные, осмысленные. Они стали настоящей парой. Так как Брайан был гораздо старше своего любовника, то понимал, что ответственен за его счастье и благополучие. К тому же, он успел по ушли влюбиться в Джорджа, как глупая пятиклассница, поэтому заботился о нем вдвойне нежно и трепетно. Одно из проявлений безграничной и настоящей любви Брайана — это статус менеджера, который принял Брайан. В студиях звукозаписи Брайану отказывали раз за разом, но он ради Джорджа, как баран, бился во все ворота, забывая про честь и гордость. За время постепенной раскрутки группы, их отношения достаточно сильно укрепились, давая надежду на счастливое будущее. Джордж все свободное время проводил в квартире Брайана, удовлетворяя либидо как следует. Опытный любовник научил его многому, от физического удовольствия, до принятия себя таким какой он есть. Брайан души не чаял в Джордже и регулярно доказывал свою нещадную преданность и любовь, отдаваясь их стремительным отношениям со всей силой, а Джорджу просто нравился Брайан, конечно же, как любовник и человек, он был без ума от секса с ним, но не любил. Шел на самообман, вызывая у себя фальшивую влюбленность, желая забыть неясные чувства к доброму другу. Удобно, когда рядом есть кто-то понимающий, заботящийся о тебе и не требующий ничего взамен. Джордж осознавал, что поступает как скотина, конченная тварь, но его разум готов испробовать все методы, лишь бы из сердца ушел Ринго. И работало. Сосредоточив внимание на Брайане, Джордж постепенно забывал Рича. Через некоторое время, Брайан наконец нашел их любимую студию, вместе с неподражаемым Джорджем Мартином, следовательно дела группы стабилизировались и можно спокойно отдаваться личной жизни с любимым Джорджем. Однако все не так просто, ведь контракт Ринго закончился, и они вместе с Рори Стормом вернулись обратно в Ливерпуль. Когда в жизни Джорджа снова появился захватчик его сердца, он почувствовал, как мимолетная влюбленность прошла. Да так быстро и незаметно, будто он никогда и не интересовал Харрисона. Он забыл о нем как сером сновидении, которое было одним из тысячи в жизни гитариста. Джордж стал более пренебрежительным и плевал на их свидания ради простой пьянки в компании Ринго. Каждая встреча с ним — праздник и буйство красок. Естественно, Брайан обо всем догадался, когда под предводительством Джорджа Пол и Джон начали выживать из группы явно лишнего Пита Беста, подготавливая место для Ринго. После этого их отношения обострились: Брайан сильно ревновал Джорджа, умолял забыть Ринго для его же блага, называя чувства Джорджа детской забавой. Вдалбливал в голову, что все бессмысленно, потому что Рич никогда не примет его, часами говорил, какой Рич неблагодарный и забывая о чувстве собственного достоинства, клялся в истинной любви к Джорджу. Но часовые распри были для Джорджа ненужным лепетом и он, после принятия себя и ориентации, твердо решил завоевать сердце Ринго. Ощущая, как их отношения рушатся словно песчаный замок под дождем, Брайан прилагал все усилия для сохранения постройки. Но видя, как Джордж тянется к Ринго, одновременно, с неумолимой быстротой отдаляясь от него, впал в отчаянье и перешел на угрозы. Ничего не помогало, Джордж растоптал сердце Брайана и расстался с ним, но сжечь мосты до конца не смог, потому что Брайан все еще оставался менеджером их группы… После разговора атмосфера была белее чем меланхоличная, но мы разбавили её спором «Кто будет мыть эту гору посуды?» и ночными плотскими утехами. А на следующий день отправились в очередное американское турне.