2. Среди сотен грехов самый страшный из них...
7 июля 2018 г., 20:18
Лен — ноги сами занесли его один Бог, которому служили оба чернеца, ведает куда, остановился и прислонился к стене, даже не отирая слёзы, что разъедали щёки, прокладывая на лице бороздки.
«Это Отродье Зла! Отродье Зла во всём виновато! Бедные мальчики, их погубило Отродье Зла!»
Знали бы эти сороки-сплетницы, кого ещё погубило Отродье Зла!
И кого оно — неузнаваемое в рясе черноризца — оплакивает и не может утешиться!
Да, мальчики — тем более принцы, пусть и бегающие от правосудия — не плачут. Они стонут, воют, головой готовы прошибить вот эту самую стенку, зубами в неё вгрызаться-а-а-а-а…
***
— …Отворяй, Отродье Зла! — в тяжёлую дверь дубасят кулаками и ногами. — Ишь, засел в своей норе, крыса! Теперь-то бежать тебе некуда! ТРАХ!!! Дверь, в которую так упорно долбили, слетает-таки с петель! Меч Алой Девы — куда же без неё-то? — уже у горла «принца», а двое здоровущих детин грубо и крепко хватают за локти дёргающуюся «служанку». — Отродье Зла? Крыса? — вскидывает тонкие брови «Алексиэль д`Отриш». — Какое неуважение! Перед вами правитель Люцифении, неотёсанное мужичьё! — С этой минуты, — отчеканивает Жермен Абаддония, — ты государственный преступник и стоишь вне закона! — А ну не трепыхайся, ты, пигалица! — прикрикивает один из верзил. — Что с этой делать? — Пусти её, — бросает Жермен. — Чё? — Пусти, говорю. Она — птица подневольная, ею вот этот повелевал, — Абаддония брезгливо кивает на «принца». — Пусть бежит прочь и ищет себе новых хозяев — если найдёт! — Пшла вон, — «прислужницу» подталкивают сзади коленом. Два раза повторять не приходится — ноги «девочки» сами пускаются в бег — гогочущие мужики не видят, каким блеском горят глаза «Отродья Зла» и в какую презрительную улыбку складываются губы.***
— Смерть ему! Смерть Принцу Зла! — надсаживается, ревёт, неистовствует толпа. Шутка ли — каждый, кто собрался поглазеть на то, как упадёт голова Дьявольского Цветка, схоронил по вине принца кто мужа, кто брата, кто сына — да и женские головы летели ничуть не реже! А голод! К этому Отродью Зла взывали через его советников — помогите, дескать, Ваше Высочество, люди давно вкус хлеба забыли — так что ответило-то это юное чудовище? «В таком случае, пусть едят бриоши!» А голубоволосые жители Марлона — да разве же они Янтарному люду, если разобраться, так уж и враги? «Вот уже сгорели в Хладном царстве все дома, тех же, кто пожара избежал, ждала тюрьма, крики и мольбы принца не тронули совсем — сердце не замолишь уж ничем!» © Ишь вон как держится, будто на балу у себя во дворце, а не вот-вот распрощается с жизнью! — Пустите! Да пропусти!.. те!.. вы!.. ме!.. ня! — сквозь толпу с трудом старается протолкаться поближе к эшафоту хрупкая «девочка», годами -вровень с Отродьем Зла, в тёмном дорожном плаще, наскоро наброшенном поверх платья горничной и передника к оному. — Иди! — какая-то здоровенная, что кузнец, женщина помогает «девочке», улыбаясь во весь рот. — Погляди и ты поближе, как дьявольского принца казнят, радости-то сегодня у нас! Небось и у тебя кто из близких от него пострадал! — П-пострадал… Ещё как пострадал, — одеревеневшими губами выговаривает «служаночка». Оно и немудрено — слуг отправляли на эшафот зачастую быстрее, чем они успели бы сказать «лакей», а провинность-то бывает пустяковейшая — блюдо там пересолил. Или вино пролил. — Ты сам встанешь на колени или тебе помочь? — тем временем доносится до зрителей голос Алой Жермен. — Конечно, сам! — презрительно фыркает Дьявольский Цветок. — Не потерплю, чтоб до меня дотрагивалась столь мерзкая простолюдинка, — толпа ропщет, гудит. — Я персона королевской крови, как-никак! — Ты приговорённый к смерти узник, — с усмешкой обрывает его Абаддония. — А что до крови, у всех она одинаковая, особенно когда бьёт из перерубленной шеи, — зеваки одобрительно гомонят. — Да что с тобой время терять! Прежде чем умереть, хочешь что-нибудь сказать? — народ затаивает дыхание — каждый — «девочка» готова сама поставить голову против щербатого гроша — ждал оправданий. «Юноша» поднимает голову к небу. Глядит на солнце. — Ах! — протягивает Принц Зла. — Три часа! Пора пить чай! — Вот ведь окаянное Отродье, — смачно сплёвывает всё та же тётка. — Сама бы ему башку оттяпала с превеликим удовольствием! Хоть бы покаялся, как всякий человек! «Девочка» обеими руками зажимает себе рот, не то оттуда бы вырвались слова «Не смей так говорить!» Никому ведь невдомёк, что «башку вот-вот отттяпают» совсем не «окаянному Отродью». «Чудовище «на самом деле стоит рядом с развоевавшейся бабищей. А лезвие гильотины с секунды на секунду должно упасть на шею Рин! Алая Жермен поднимает руку… — НЕ-Е-ЕТ! НЕ-Е-ЕТ! НЕ НА-А-АДО! — внезапно кричит «прислужница», на которую оборачиваются изумлённые, даже потрясённые зеваки — чтобы такое тщедушное созданьице — и ТАК вопило! Но Алекс опаздывает Рука Жермен опускается… — Так! Так! — раздаются крики из толпы, и женщина с телосложением кузнеца потрясает кулаками от радости. «Служанке» только и бросает — Свершился праведный суд, а ты-то чего воешь?***
— …Святой брат!***
— …Господи Всемогущий и Всемилостивейший! — бессвязно взывает молоденький коленопреклонённый послушник в исповедальне, давясь слезами, — пожалуйста, верни мне Рин, воскреси её, пусть мы снова будем вместе, как в детстве, ну пожалуйста, пожалуйста! Прошу! Умоляю! Это ведь я заслужил такие мучения, я, но за что её? — заслышав шорох за спиной, юноша — с красным, опухшим лицом, пузырями вместо век и в пропылённой от вытирания коленями пола рясе — поворачивает голову — чтобы увидеть Делла — и без того привидение привидением в такой же, как у товарища, рясе — закусившего губу, занёсшего над Алленом кухонный нож. — Что это ты задумал? — А то ты не видишь! — рявкает Делл. — Подслушивал? — безучастно спрашивает Лен. — Услышал, — возражает альбинос, хотя через миг сдаётся: — И да, и подслушивал тоже. Потом. — Но за что? За Марлон? — ах ты, ведь можно же было догадаться — как ни старается белоголовый, а выговор Ледяной страны проскакивает то здесь, то там. — За Кайла! — рычит Делл. — За нашего принца, заколотого твоей прислужницей! — ЧТО?! — Лен, слегка приподнявшийся, теперь ни дать ни взять — оруженосец, преклонивший одно колено перед сюзереном — посвятите-де меня в рыцари! — Но где ты, а где он! — Ещё глумишься! — слова вылетают из красноглазого так, будто копились в нём давно и жаждали быть выкрикнуты наружу. — Да ты посмотри на меня, какой я уродился! Марлон! Это здесь нужны теперь после недорода любые рабочие руки, пусть не очень ловкие, зато быстрые от голоду, а там все меня только и звали Злыднем, Нелюдем, Привидением, Нежитью Белёсой! Плевали мне вслед! Якобы я испорчен ещё в животе матери за то, что род мой пошёл от Сумасшедшей Герцогини! Я своей мамке родной нужен был, как соль в глазу, она меня подбросила! — Делл закипает и распаляется. — А когда я названной матушке, больной и голодной, стянул лекарств да хлеба, меня палками и собаками из деревни родной гнали! А Кайл подобрал, охотясь инкогнито, меня, искусанного, почти замёрзшего, полубезумного! И выходил! Боже, да будь у меня сто жизней — отдал бы их все за одну его! А твоя служанка… — Не слу-служанка, — заикаясь, всхлипывает Аллен. — Сестра — ЧТО?! — теперь слов недостаёт и Деллу. — Да! Сестра-близнец! Она умерла за меня на гильотине! В моём мундире! Так бей же! Бей — или я сам, сам пойду к городской страже и передам себя в их руки! И на Площади Правосудия умрёт именно то Отродье, которому и должно! Лезвие зависает в воздухе. Делл делает ловкое движение… и на полу — словно принесённый в жертву на откуп за Рин — лежит пучок светлых волос — альбинос отсёк их Принцу Зла, отрезал падающие на плечи пряди — распущенный «конский хвост». А подле них падает и нож. — Перебори меня сначала, — марлонианец растопыривает пальцы, расставляет, как большая обезьяна, руки (а мускулы у него литые!), — чтоб идти сдаваться. Сдаться, братишка, ты успеешь всегда — и страже, и вообще! Если твоя сестра легла под гильотину за тебя, значит, зачем-то ты Господу нужен — живой и здоровый! Посмей только теперь взять и всё испортить — я тебе безо всякого палача сам голову отвинчу! — Я? Нужен Господу? Да зачем? — Нашёл, кого спрашивать — меня-то! Я человек мелкий, хоть и Нежить Белёсая! Эх ты, Исчадие… Добра! — вот теперь уголки рта люцифенианца ползут вверх, а Делл подаёт ему руку — встать.***
— Святой брат! — чей-то зов настойчиво вторгается в горести Лена.
