"Да будет вам слугою"

— Вы? — вырвалось у Бертрама. — Да Вы же… — Святой? Знаешь, мальчик, святых без прошлого не бывает — да и я никогда в таковые не рвался. Мои преступления смолоду разрослись до левиафанов! — Какие преступления? Нет, вы меня разыгрываете, отче! — Берт озадаченно почесал кончик вздёрнутого носа. — А ты много знаешь обо мне до принятия пострига? — монах понемногу начинал сердиться. — Ты ведь даже и не появился на свет тогда! Паренёк пристыжённо смолк. — Извини, Берт, я не хотел никоим образом тебя обидеть, — спохватился настоятель. — Вот видишь, я до сих пор множу ошибки! Но то ошибки! А смолоду я наворотил таких дел… Слыхал ли ты песенку о «Принце Зла»? — Да её только глухой и ленивый не слыхивал! — младший из люцифенианцев вновь замахал руками, как заправский ветряк. — «Дьявольский Цветок стремительно увял, лепестки его давно опали… Люди позже говорили — в юноше жила сила настоящего, бесчувственного зла!» Стойте! Не хотите же Вы сказать, что… что… — выпучив глаза, парнишка захватал ртом воздух. — Но ведь Принц Зла умер! Казнён! — пискнул мальчишка. — Попей воды, Берт. И возьми себя в руки, -старик протянул юноше стакан, наполнив его из графина с узкого столика, — ты только ещё начал узнавать, это самая верхушка! Да, ты верно угадал. И на эшафоте умер человек… имеющий наружность Принца Зла… но не сам Принц. — Двойник? Подделка? Но как… откуда? И как беглый злодей… взял да и превратился в Вас? Вы же больных выхаживали этими вот руками, которые Вам целовали за то не раз! Нет, Вы не можете быть Отродьем… то есть простите! — вконец запутавшийся, пунцовый от смущения Берт махнул рукой, поставил на столик ополовиненный стакан и утупился в собственные башмаки. — Да нечего тебе стесняться, Бертрам, -пришёл на выручку старик. — Я себя сам ничуть не лучшими словами честил. И не раз, и не два, и не десять! Даже не сто! Отродье, Дьявольский Цветок, чудовище, грабитель на троне, коронованный разбойник, кровосос самодержавный… И всё до единого -заслуженно! Я посылал людей на гильотину буквально ни за что. Как говорят в народе — ни за понюшку табака, правильно? Только оттого, что мне пришёл в голову такой каприз! Или не угодили каким-то ничтожнейшим пустяком! Народ голодал, а я — стыд мне и срам! — объедался тортом в человеческий рост! И… и… и отравил капитана стражи, справедливо упрекнувшего меня в обжорстве и расточительстве и поклявшегося ни капли хмельного в рот не брать, пока народ мучается от голода и безденежья… Берт, закрой, будь любезен, рот, не сиди разиней, и это ещё не самое отвратительное! Куда мерзостней то, что я сыграл на чувствах этого честного, прямого служаки… он ведь… мою маму любил бурно, безумно - знал прекрасно, что они не ровня — вдовствующая королева и всего-то навсего военный, хоть и офицер стражи - но она была и оставалась дамой его сердца. Я соблазнил его выпить в её память… а в вино «Могильная кровь» подмешал порошок… наркотик… а Леонхарт ведь… и вырастил, как отец, мою родную… кровную сестрёнку -близнеца, неузнанную, непризнанную… ту самую, которая вроде бы погибла от ножа цареубийцы! Я был одержим, околдован… — по бороде ползли одна за другой слёзы, — я забыл её… а она — нет, она всё помнила… она служила мне горничной, терпела все мои капризы, все отвратительные выходки, она… простила мне и смерть названного отца, и… и… то, что я велел ей же разделаться с беглым принцем Кайлом Малоном… Боже, Господи, и ради такого, как я, она легла под нож?! Вот кто святой — она, а не я… а я — несчастный, злополучный грешник, убийца, ядовитый паук! — Не надо, ну не надо, ну отче… не надо, а то и я сейчас заплачу… — Берт, шмыгавший носом, яростно высморкался в оборванную тряпицу, приспособленную вместо платка — звук получился почти что непристойный. — А тебе-то чего плакать, горе ты моё? — вздохнув, старик отобрал у Берта лоскут. — Я это выброшу, чтоб никому больше на глаза не попалось такое неприличие, а ты возьми вот чистый платок и думать забудь пользоваться той жутью! Отерев нос новым платком, Берт — глаза у него всё же как-то странно блестели — даже притопнул. — Вот что, отче Аллен, пусть Вас хоть в дёгте вымажут и в перьях вываляют — а я Вам скажу: раз нету святых без прошлого — то… то… и грешников без будущего — тоже! И я от своих слов не отступаюсь — рука-то вот она, — паренёк помахал своей тощей, как он сам, дланью, — и лечили мне её Вы! Вы, Отродье Зла, Добра, хоть Пекла! Говорите, чего хотите! — Ну, раз так, Берт… — отец Аллен набрал воздуху в грудь.