Поймать ее запах

      Хозяин таверны встретил меня как обычно с улыбкой. Но, если бы не моя помощь ему в прошлом, то этот жадный и хитрый мужик ни за что бы не помог мне. И, если бы не ценность той помощи, которую я ему оказал когда-то, то доверять ему было бы делом последним. Но, к счастью для меня, в сложившейся ситуации это было не так. Ровно год назад в этой самой таверне я удачно скрывался от Министерства за многочисленные кражи информации. Да, именно таким образом я зарабатывал на жизнь до войны. К сожалению, большего я не умел и, скорее всего, на большее был просто не способен. - Струпьяр, - прошепелявил он, запинающимся голосом, явно пропустивший не одну рюмку, и похлопал меня по плечу. - Здравствуй, старик, - улыбнулся я, - нальешь мне огненного виски? Тот хрипло рассмеялся, тут же тяжело прокашлявшись, и нетвердой походкой зашел за барную стойку, начав что-то с усердием рыскать среди старой пожелтевшей посуды. Выудив откуда-то запылившиеся и с виду совсем не чистые рюмки, он разлил согревающий напиток и поставил его мне, дрожащей рукой расплескав, наверное, половину содержимого. - Ну рассказывай, - улыбнулся он, обнажив кривые зубы, - слышал у вас там с Малфоями не забалуешь, - и взглядом указал мне на рюмку, намекая на то, что я должен составить ему компанию. Признаться, пить совершенно не хотелось, особенно в этом сомнительном заведении. - Это жалкое семейство единственное, что может, так это командовать низами и бояться тех, кто выше них, - ухмыльнулся я. Хозяин таверны рассмеялся и снова разошелся в кашле. - Ты невысокого мнения о себе. - Как раз наоборот, - заметил я и отпил виски, морщась, и по большей части, вовсе не из-за крепости. - Ты не заходил сюда уже как полгода. Что, нет новостей для старины Джона? Мужчина насмешливо сузил глаза. - Думаю, тех тебе было достаточно, - отрезал я, говоря тем самым, что платить повторно не собираюсь. - Как же. Мне нужно знать, когда следующее собрание с Лордом. У меня для него новость, за которую он несомненно хорошо наградит меня. Ну, или хотя бы перестанет посылать сюда своих прихвостней, которые в последний раз разнесли почти весь бар. Никакой управы на них. - А ты я вижу все извиваешься, как можешь, - презрительно хмыкнул я, понимая к чему клонит Джон. - Струпьяр, - он, навалившись толстым пузом на стойку, хлопнул меня по плечу, - не ты ли тем же самым промышлял год назад? Конечно, это было так, и, пожалуй, даже сейчас я продолжал делать все, что угодно, чтобы выкрутиться из сложных ситуаций и добыть себе деньги любым способом. Но все же, за последние недели что-то во мне поменялось. Все, что было для меня раньше важно, неожиданно перешло на второй план, а все из-за девушки, как бы глупо и жалко это ни звучало. - Я думаю, моя просьба будет стоить нужной тебе информации, но я бы не рассчитывал на удачу в твоем деле, - сказал я голосом не терпящим возражений. С подобными людьми всегда приходилось быть непреклонным в любом вопросе. Хозяин таверны, замерев с каким-то странным и немного жутким выражением лица, напряженно впился в меня взглядом, ожидая услышать мою просьбу. Я кинул мимолетный взгляд на Гермиону, которая стояла чуть поодаль от барной стойки, с волнением и нетерпением глядя на хозяина таверны. Когда же она посмотрела на меня, я поспешил отвести взгляд, чтобы снова не попасть в плен ее нежных и темных глаз. Видеть ее мог лишь я. Несмотря на то, что так или иначе Джон был на моей стороне, я все же позаботился о том, чтобы ее никто не мог увидеть. Как именно Джон и другие постояльцы отреагировали бы на нее, я не знал, но догадывался, что мысль о том, что они могут сорвать куш за ее голову, проскочила бы в головах у каждого. Поэтому данная ситуация требовала предельной осторожности. - Я хочу поселить в одном из твоих номеров одну особу, - начал я, судорожно ловя каждую промелькнувшую на лице Джона эмоцию. Я должен был знать, смогу ли я довериться этому человеку и насколько смогу доверить ему Гермиону, сохранность которой стояла у меня сейчас на первом месте. - Интересно, - протянул мужчина и жеманно улыбнулся, - она же с тобой, не так ли? - и он начал оглядывать бар, несколько раз пробежавшись глазами по полупустынному помещению и не найдя ничего, вопросительно взглянул на меня, немного раздосадованный тем, что я не показал ему Гермиону, - ты можешь мне доверять, - добавил он нахмурившись. Я кивнул, понимая, что иного выхода как попробовать довериться Джону у меня нет. И я надеялся, что информация, которую я предоставлю ему, будет для него настолько ценной, что он беспрекословно выполнит мою просьбу. Джон немного колебался, пристально глядя мне в глаза, словно ища в них ответ на вопрос, о сути которого я мог лишь догадываться, но потом все же достал из шкафа ржавый ключ и всучил мне. - Не беспокойся. Я - могила, - и, усмехнувшись, подмигнул мне, указывая на лестницу, располагающуюся недалеко от бара, - буду ждать тебя тут. Я кивнул и двинулся к лестнице. Словесный договор был заключен, и я всем сердцем надеялся, что это была не ошибка и не глупая оплошность с моей стороны - поверить тому, кому обычно доверяли в самом последнем случае. Как только мы зашли в затхлую и насквозь пропахшую табаком комнату, Гермиона закашляла, поморщившись. Я даже успел забыть насколько ужасные здесь условия. Хорошо, что хоть Джон не дал ключи от других комнат, которые были отведены под помещения для плотских утех. Там пахло настолько прескверно, что, скорее всего, бедную девушку просто бы стошнило. - Все же, лучше старой палатки, - подбодрил я Гермиону, виновато улыбаясь, и снял заклятие невидимости. Она покачала головой, как-то странно и загадочно улыбнувшись: - Там было очень даже уютно, - тихо сказала она, и от ее слов на душе как-то само собой потеплело. - Ты очень любезна, - я немного смутился под ее совершенно нечитаемым взглядом, источающим ко всему прочему какое-то необычайное для меня тепло и нежность. Я также отметил, что несмотря на то, что в лагере мы подолгу оставались наедине в палатке, почему-то здесь, стоя к Гермионе ощутимо близко, я почувствовал волнение и, быть может, смущение, и чем оно было вызвано я понять не мог: то ли необычными условиями, то ли нашим недавним сносящим голову поцелуем, то ли еще чем-то. Где-то на задворках своего сознания промелькнула мысль о том, что я безмерно и со всей свойственной мне жадностью жажду продолжения того, что произошло в лесу. Я даже сделал невольный шаг вперед, но увидев как Гермиона немного напряглась, уловив, видимо, мой настрой, остановился, пытаясь выбросить из головы подобные мысли. И у меня это почти получилось. - Я тебе очень благодарна, - сказала Гермиона, несмело делая шаг ко мне, - Не знаю, по какой причине ты так добр ко мне. Но это пока не так важно. Ты заключил опасную сделку. Лорд может читать мысли и, если он поймет, что ты его предал..., - она прикусила губу, виновато глядя на меня. - Не волнуйся, мне не нужно будет с ним контактировать. Все сделает Сивый, да и о всех собраниях нас оповещают с помощью патронуса, - уверил я ее, хотя сам особо не рассчитывал на успех, уж слишком мне везло последнее время, а я знал, что везение рано или поздно сменяется тотальным провалом. От моих слов девушка заметно успокоилась и, выдохнув, опустилась в протертое от старости кресло, совершенно не заботясь о том, что оно было немыслимо грязное. Она явно очень устала, и я понял, что мне пора уходить, к тому же, в лагере, скорее всего, меня уже давно начали искать. Я подошел к креслу и, наклонившись к Гермионе, обнял, утопая в ее головокружительном аромате, и стараясь игнорировать ее мимолетный жест, когда она блаженно прикрыла в предвкушении глаза. Это почти что сводило с ума. Осознание того, что она тоже что-то чувствует и, возможно, ждала чего-то иного, нежели простых объятий, заставило мое сердце бешено биться в груди, и я почти рискнул попробовать поцеловать ее, слегка отстранившись и взглянув в ее затуманенные глаза. И, когда она потянулась ко мне, явно желая того же, я, неожиданно даже для самого себя, выпрямился. И запоздало осознал почему, хотя это было очевидно. Я боялся того, что последует за поцелуем, потому что оно несомненно бы последовало, ибо я находился почти на грани. Коротко кивнув Гермионе и пожелав спокойной ночи, я вышел в коридор, тяжело дыша и изо всех сил сдерживая себя от того, чтобы не вернуться. Перед глазами четко и ярко стоял тот момент в лесу, когда Гермиона почти что отдавалась мне вся и без остатка. И это воспоминание было настолько болезненным, что я тут же начал с нетерпением желать вернуться к Гермионе снова и, когда меня закрутило в волне аппарации, я вздохнул, ощущая на себе ее аромат, и поблагодарил наверное всех существующих богов в мире, что нахожусь уже достаточно далеко, чтобы позорно не сорваться.

***

      После того, как я оставил Гермиону в таверне, она стала значительно лучше себя чувствовать и светилась от радости каждый раз, когда я приходил к ней. Возможно, это было связано с тем, что собеседников кроме меня у нее не было, а, может быть, она и правда была рада видеть меня, ведь тогда в лесу, а потом и в комнате эта девушка почти что сама поцеловала меня. А это, несомненно, должно было что-то значить. Егерям я сообщил, что на нее напал Сивый в ту самую ночь, изо всех сил стараясь изобразить разочарование тем, что мою игрушку у меня отняли и даже рискнул рассказать им про наши шикарные ночи в палатке, на что егеря искренне прониклись сочувствием, а также досадой, что и им не посчастливилось вкусить этот сладкий юный плод. Подобные новости о том, что Сивый снова кого-то сожрал, не были чем-то из ряда вон, а были вполне даже привычным делом, поэтому мне поверили сразу и без вопросов. С того дня я снова стал для них прежним предводителем: жадным, наглым и не дающим право на сомнения в своих действиях. Без Гермионы открывать свою личину было куда проще. Почти каждый вечер я наведывался в таверну. Гермиона встречала меня с улыбкой и с пристрастием расспрашивала о делах в мире. Я понимал, что даже находясь здесь, она не была счастлива. Ведь, как она мне уже когда-то говорила, ей было невыносимо бездействовать, когда близкие друзья рискуют жизнями. В свою очередь, надеясь хоть как-то отогнать у нее подобные мысли, я старался занимать ее разными делами, давая почву для размышлений: приносил газеты, приказы из нового Министерства, где сейчас заправляли пожиратели, а также рассказывал о тех, кого мне удалось повстречать. Мы много говорили. Больше, чем когда-либо, и моей заслуги в этом, пожалуй, даже не было. Гермиона сама с энтузиазмом расспрашивала меня о жизни и обо всем. И так, в один из вечеров она спросила меня о моей жизни до всего этого кошмара: - Чем ты занимался до войны? - в ее глазах горел огонь. Признаться, вопрос застал меня врасплох. До этого я никому не открывался и даже не делал тонких намеков на сущность своего прошлого. Это была запретная тема, и все это знали. - Не хочу говорить об этом, - ответил я ей, пряча взгляд, и нервно сжимая в руках чашку с чаем. Она по-доброму усмехнулась и налила мне молока из мятой картонной коробки. Ее забота была настолько приятной, что я даже не посмел сказать ей, что терпеть не могу молоко. - Не думала, что у нас возникнут секреты друг от друга, - сказала она, наклонив голову. - На некоторые темы говорить сложно, - пояснил я ей. - Но, если о них не говорить, то они так и будут тебя мучить, - любезно настаивала она, и я сдался ее нежному взгляду, даже сам удивившись насколько быстро. - До войны я жил в лесу, - сказал я и пристально впился в нее взглядом, пытаясь уловить эмоции, чтобы понять, когда стоит остановиться и не рассказывать дальше. Больше всего на свете я боялся не оправдать ее ожиданий относительно меня самого. Гермиона заметила мой страх и неожиданно рассмеялась. - Ты боишься, что я не так отреагирую. Не стоит. У каждого из нас свое прошлое, и его не стоит стыдиться, хотя бы потому, что оно наше и другого у нас уже не будет. Я отвел взгляд к окну, раз за разом в голове прокручивая ее фразу, и понимая, что удивительнее этой девушки, я не встречал никогда. Солнце уже начало скрываться за горизонтом. Скоро нужно было уходить, дабы не навести на подозрение других в лагере. - Иногда ты вызываешь у меня восхищение, - засмеялся я и, закрыв глаза, блаженно вдохнул ее аромат, - хотя нет же, всегда, - я невольно коснулся ее плеча, но тут же отпрянул, понимая, что снова поддался своим порочным чувствам, о которых она не должна была узнать и, почему-то которых я стыдился перед ней больше всего. После того дня, когда я ее спас мы больше не были близки в чувственном плане, и я думал, что скорее всего, Гермиона жалела о том, что так необдуманно поддалась моим провокациям. Несомненно, это я был виноват в том, что произошло. Она покраснела и отвернулась, прикусив губу и дотрагиваясь пальцами до того места, где еще секунду назад была моя рука. - Что ты делал в лесу? - девушка снова вернулась к разговору, все еще со слегка порозовевшими щеками, смущенно глядя на меня. Видимо, этот период моей незатронутой жизни, ее интересовал больше всего. - Я шпионил за людьми, воровал информацию и делал еще много чего нехорошего. Мое прошлое не из приятных. Но по другому меня не научили зарабатывать себе на жизнь, - наконец ответил я, пряча взгляд и боясь даже украдкой взглянуть на Гермиону. - А кем ты хотел стать, когда закончил Хогвартс? - ее голос был спокойный, как раньше, поэтому я вскинул глаза, ловя ее улыбку и совершенно не отмечая в ее взгляде ни сожаления, ни отвращения, ничего, из того, что я ожидал увидеть в нем. - Не знаю, меня забрали с последнего курса, и я даже не успел определиться с тем, что мне могло бы понравиться. - А мечты? У тебя были мечты? - осторожно спросила она, и в ее голосе я явно прочел горечь и сожаление. Она, несомненно, жалела меня. Признаться, ее вопросы вкупе с эмоциями заставили меня чувствовать неловкость и ничтожность своего существования как до войны, так и сейчас. Мне вдруг захотелось накричать на нее и уйти, потому что ощущать ее жалость было просто невыносимо, но я каким-то чудом сдержался, понимая, что поступать так, будет как минимум глупо, и в особенности, когда сквозь ее взгляд, полный жалости, я увидел с какой нежностью она смотрела на меня. - Не было, - просто ответил я, отвернувшись и досадуя на то, что наше приятное общение обрело такой желчный привкус, заставляя меня выворачивать наизнанку свою душу. - Врешь, - резко сказала она и внезапно прикоснулась к моей руке, почти что с любовью проведя по ней пальцами в еле заметной ласке. Меня словно ударило разрядом тока от одного лишь ее касания. Но Гермиона, кажется, не придала этому жесту особого значения. - Врать не смею, - улыбнулся я, сжимая в ответ ее пальцы и наконец замечая ее легкий румянец, вызванный нашей невинной близостью. Былая ярость на ее смелые вопросы прошла, уступив место другим более важным чувствам. И я осознал, что на самом деле постепенно успокаиваюсь относительной былого страха открыться кому-то, а в особенности - ей. - Я хотел стать мракоборцем, - опасливо проговорил я, - Но, как я могу им стать, делая то, что сейчас? Моя мечта, если так можно выразиться, противоречит всему, что я делал и делаю, и вряд ли я уже смогу когда-нибудь воплотить ее в реальность. Гермиона выпрямилась, убрав свою руку из моей ладони, и нахмурилась, о чем-то напряженно рассуждая в своей голове, а потом неожиданно одарила меня светлой улыбкой, вселяющей немалую надежду на то, что у меня и правда все может сложится хорошо. - Сможешь! Человек может выбрать один из двух путей. Ты выбрал другой, но кто сказал, что поменять его ты не сможешь? - Я привык к себе нынешнему. Ничего мне не приносит такого удовольствия, которое я получаю, бегая по лесу, выпытывая информацию, строя коварные планы, - наиграно зловеще сказал я. - Так может в этом и есть твое счастье? - спросила Гермиона, слегка прищурившись. - Может быть, но мне всегда чего-то не хватало. И это странное ощущение преследовало меня повсюду. Но оно ушло, когда я встретил тебя, - сказав это, я намеренно отвел взгляд, боясь взглянуть на Гермиону даже мимолетно, боясь увидеть в ее взгляде хотя бы самую малую долю того, что окончательно убьет мою надежду, да что уж - меня всего самого. Снова наступило молчание, нарушаемое лишь нашим обоюдным сбившимся дыханием. Секунды перетекали в минуты, а может это так ощущалось время в тот момент, и, когда мне показалось, что эта звенящая тишина окончательно сведет меня с ума, Гермиона снова заговорила: - Я все думала, но не нашла ответ..., - начала она, забирая за ухо выпавшую прядь волос, желание коснуться которой я сам секундой ранее удачно пресек, хотя это и было весьма трудно, - почему ты спас меня, почему помогал? Это был тот вопрос, негласно отнесенный мною в список неприкасаемых. Но Гермиона, несмотря на то, что уже вывернула наизнанку самое сокровенное, что было во мне и, что я хранил многие годы, снова намеревалась ворваться в мое сознание и разнести там все к чертовой матери. Я понимал, что ей любопытно знать почему именно я решил ей помочь, при том совершенно не зная ее. И я никогда не говорил ей про ту одержимость и про все те чувства, что бушевали во мне подобно самой страшной буре. Если бы только я осмелился сказать ей хоть самую малость того, что чувствую к ней, то, возможно, ощущать все это было бы не так невыносимо как сейчас. Но я не знал как она отнесется к моим словам: поймет их, напугается или, быть может, скажет, что все, что я чувствую к ней - взаимно. Несомненно, последний вариант был маловероятным, но безмерно желанным и, на который я в тайне надеялся, приходя к ней каждый вечер. - Я бесконечно погряз в тебе, - хрипло ответил я, совершенно не понимая, как вообще осмелился сказать вслух такое, и наклонился к Гермионе так близко, что даже сам поперхнулся от этой близости, чувствуя как ее сбившееся дыхание касается моего лица. Я же почти не дышал, боясь вновь наполнить свои легкие ее ароматом, чтобы не сорваться, не упасть, не сойти с ума. И, когда я все же вздохнул, наполняя легкие Ею, то понял, что пропал окончательно и, когда моя рука уже почти что коснулась ее щеки, а губы уже предощутили ее собственные, Гермиона неожиданно отстранилась. По ее взгляду было невозможно что-либо понять, потому что он был словно и не ее вовсе. Она также как и я тяжело дышала, а ее щеки раскраснелись от нашей близости и от того, что только что не произошло. - Я ничего не понимаю, - томно прошептала она, коснувшись взглядом моих губ, и я понял, что больше не могу. Я припал губами к ее шее: жадно и неистово, пробуя на вкус аромат ее тела, который жаждал вкусить уже очень давно. Гермиона задрожала, но не оттолкнула меня, лишь чувственно вздохнула, откидывая шею назад и открывая мне свою молочную и желанную кожу еще больше. Возможно, она тоже почувствовала тот дурман, который окутал пространство вокруг нас и, который сосредоточил всю свою силу как раз в том месте, где несмело соприкасались наши тела. Я провел дорожку коротких поцелуев до мочки ее уха и остановился, шумно выдохнув и, поняв, что если я сейчас же не остановлюсь, то произойдет неминуемое: то, чего я боялся больше всего и то, что желал неистово сильно. - Останови меня, - прошептал я и, к ужасу, не узнал свой голос, настолько он был хриплый, слабый и почти что нечеловеческий. Гермиона дернулась в моих объятиях и, когда я подумал, что она наконец отстранится и тем самым спасет нас обоих, она неожиданно потянулась к моему уху и так сладко прошептала мое имя, что не осталось сомнений относительно того, что она чувствует что-то похожее на то, что чувствую я. И через секунду я уже неистово целовал ее губы, кусая и пытаясь заполнить себя частью ее самой, а она отвечала мне с не меньшей жаждой. Я обезумел, потому что снова, так внезапно, мне показалось, что того, что между нами происходило, было мне чертовски мало. Наверное мне всегда будет мало всего, что связано с Гермионой. Я словно был наркоманом, требующим все большую дозу желанного наркотика, потому что также как и он не мог насытиться ею. И, что самое странное, хотя минутой, а быть может и секундой, ранее я мечтал о том, чтобы Гермиона чувствовала то же, что и я, сейчас я почти что молился, чтобы это было не так. Я однозначно не пожелал бы ей такого, потому что вся эта гамма чувств и страсти просто пожирала заживо, и я сдерживал себя лишь каким-то чудом. Но часть меня, та самая порочная часть, безмерно жаждала, чтобы Гермиона тоже горела от страсти ко мне, такой же дикой страсти, от которой, казалось, уже сгорел я сам. Но, как только я почувствовал ее руки, скользящие у меня в спутанных волосах и придвигающие ближе, я понял, что моя жалкая выдержка дала трещину, и, когда Гермиона простонала мне на ухо, ощущая, как моя рука мимолетно скользнула по ее груди, я окончательно сломался. Мне не составило труда приподнять ее и, не прерывая поцелуя уложить на мягкую, хранящую ее тепло и запах, кровать. "Мерлин, что я творю?!" Гермиона же потянула меня на себя, и я навалился на нее почти что всем весом и, видимо, почувствовав мое возбуждение, она томно выдохнула, инстинктивно двинув бедрами и распаляя меня тем самым еще больше. Трясущимися руками я приподнял край ее свитера и осмелился прикоснуться ладонью к теплой и нежной коже ее живота. Она вздрогнула и поежилась от моих холодных рук. - Струпьяр, - простонала она, вырвав из моего горла не сдерживаемое рычание, которое вибрацией отозвалось дрожью в ее теле, когда я прошелся языком по ее ключицам, оставляя слабые красные следы от неконтролируемых поцелуев и желания. Гермиона повторила мое имя, и я наконец смог оторваться от ее, сладкого и дурманящего мое сознание, тела, взглянув туманным взглядом в ее, окутанные дымкой желания, глаза. - Мы не можем, - прошептала она, пытаясь выровнять дыхание, но при этом вздыхая так, что это сводило с ума, и я невольно толкнулся в нее бедрами, показывая тем самым насколько сильно я сейчас возбужден и насколько неистово хочу ее. - Ты не можешь, - уточнил я и снова коснулся ее губ своими в жарком поцелуе, на который она тут же ответила, выгибаясь подо мной. Но, когда я вновь оторвался от нее, чтобы взглянуть в глаза, то уловил в ее взгляде страх. Я не мог понять, чего именно она боится, когда сама обнимает меня, целует, стонет подо мной, всем телом говоря, что также неудержимо хочет меня, как, наверное, и я ее. Может быть, она не осознавала, что делает? - Если ты не хочешь, я тут же уйду, - прошептал я ей на ухо, давая шанс на капитуляцию. Но Гермиона лишь издала тихий стон и сама подалась вперед, ловя мои губы в жарком поцелуе. - Не уходи, - прохрипела она, и ее слова окончательно избавили меня от всяких сомнений, тут же окунув с головой в бездну страсти. Снова приподняв ее свитер, я начал поглаживать ее мягкую и гладкую кожу, понимая, что подобного уровня вожделения не испытывал наверное ни к кому и никогда. Это было нереально, словно я попал в свой самый лучший сон или мечту. Я всеми силами старался не спешить, потому что желание почти что сносило голову и хотелось лишь одного: быть в ней, двигаться, рычать от наслаждения и чувства единения. Но вместе с тем хотелось растянуть этот момент, вкусить этот желанный плод полностью, успеть попробовать ее всю. Мои руки уже бесконтрольно блуждали по ее телу, пусть и сквозь одежду, но это ощущение было неописуемо и, когда я наконец задрал ее свитер, впившись взглядом в ее грудь, плотно обтянутую бюстгальтером, то не смог сдержать восторженного рычания, тут же прильнув к ней. Гермиона попыталась прикрыться руками, все еще находясь в каком-то чувственном бреду, но я схватил ее руки, прохрипев ей на ухо какие-то бессмысленные и, судя по ее тяжелому выдоху, смущающие вещи. - Ты прекрасна, - прошептал я, окончательно избавляя ее от ненужной одежды, почти что с яростью срывая ее. Спускаясь губами к ее животу, нарочно избегая касаться самых нежных и запретных мест ее тела, я чувствовал, как Гермиона томительно дрожит, ожидая моих прикосновений там, где я так ее и не коснулся. Но я не спешил, наслаждаясь каждой секундой этого чувственного единения, хотя сдерживаться почти что не было сил. Языком прочерчивая невидимую дорожку, я наткнулся на тупик в виде джинс и тут же стянул их, по-прежнему дразня жаркими поцелуями ее тело. Гермиона сжимала мои волосы пальцами, цеплялась за рубашку, пытаясь снова прижать меня к себе или же хотела чего-то такого, чего я до сих пор не решился сделать. Но я играл, старательно пытаясь отдалить тот момент, когда все закончится. Мысли о том, что мне придется выпустить ее из объятий или перестать целовать вызывали у меня тогда волну противоречивых эмоций, соизмеримых лишь с горем или концом света. Наконец, когда на ее теле не осталось ни одного места, которого я бы не коснулся своими губами и пальцами, и которому я не подарил бы нежность и ласку, я с трепетом коснулся ее груди, вырывая из ее горла то ли стон, то ли вздох. И, когда я прильнул к ней губами, целуя, кусая, вбирая, то понял, что несмотря на то, что мы только начали обоюдные ласки, Гермиона близка к разрядке, дрожа всем телом и приоткрыв рот в немом полукрике. Поцеловать ее стало почти болезненной необходимостью, поэтому я коснулся ее губ в жарком поцелуе, на который она ответила почти самозабвенно и, когда я коснулся ее затвердевших от возбуждения сосков, а она выгнулась, застонав мне прямо в губы, то я понял, что несмотря на то, что она до меня до сих пор и не прикоснулась, я все же также как и она находился на грани. Моя рука скользнула между нашими телами, находя ту самую точку, к которой я прикоснулся с трепетом, заставляя Гермиону вздрогнуть и выгнуться подо мной. Она была влажная, при том настолько, что я почти что потерял голову, начав ласкать ее с таким самозабвением, что сам невольно забылся в этой ласке. Она потянулась к моей кофте, дрожащими пальцами пытаясь разорвать пуговицы, которые никак не хотели поддаваться ее натиску. Я усмехнулся и снова поцеловал ее, находя пальцами ее набухший от возбуждения клитор, заставляя Гермиону почти что кричать мне в губы. Я сам сорвал свою одежду, да с такой силой, что пуговицы посыпались по прогнившему паркету, и тут же прижался к Гермионе своим телом, пытаясь ощутить то жаркое тепло, которое вызвал в ней сам. Брюки невыносимо жали, и я начал расстегивать ремень, чертыхаясь от того, что он никак не хотел поддаваться. Но Гермиона накрыла мои руки и исступленно начала помогать мне. От ее робких, но будоражащих прикосновений по моему телу разлился еще больший жар, и я тяжело вздохнул, позволив ей сделать это самой. Она не спешила, что заставляло мое тело гореть еще больше, в предвкушении рисуя в голове картины ее обнаженного девственного тела, жарко извивающегося подо мной в момент нашего единения. "Девственного?" В тот момент, когда девушка с трепетом коснулась моей возбужденной плоти кончиками пальцев, а я вошел в нее своими, она выгнулась, и я ощутил как запульсировали стенки ее влагалища, и услышал, как исступленно она застонала, сжимая мою разгоряченную плоть. Гермиона провалилась ярко. Я же жадно пожирал ее взглядом, понимая, что картины прекраснее я наверное не видел никогда. Но, когда до моего сознания дошла моя самая последняя мысль перед этой чувственной кульминацией, я прервал череду поцелуев, с которыми уже успел спуститься к ее шее, и взглянул ей в глаза. Признаться, это стоило мне больших усилий. - У тебя уже это было? - хриплым голосом спросил я, чувствуя как дрожит мой голос, а также я сам, почти что всем телом. Гермиона приоткрыла глаза, глядя на меня мутным и еще не остывшим после оргазма взглядом. И не смотря на то, что секундой ранее я был настроен весьма решительно, то теперь с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на нее, наплевав на глупые формальности, и чтобы наконец не сделать ее своей во всех смыслах. Но ее ответ был важен, по крайней мере, эта последняя здравая мысль раз за разом прокручивалась у меня в голове, пока я смотрел как Гермиона меняется в лице, отходя от чувственного жара. Я не знал точно, почему эта разрушительная мысль пришла мне в голову именно сейчас, но я проклинал ее всеми возможными бранными словами, сетуя на свою слабохарактерность. Быть может, испорченный мир, окружающий меня, внушил мне, что все, что не делают люди это нормально? Или же я до последнего не верил в то, что между нами может что-то произойти? - Нет, - прошептала мне Гермиона, и голос ее был хриплый и глухой. Она долго пристально смотрела мне в глаза, вздрагивая в отголосках яркой кульминации, а потом, когда, скорее всего, ее страсть спала, отвернулась от моего пытливого взгляда, и щеки ее залило румянцем. Наверное, она тоже поняла, что сделала что-то не то, заранее не подумав о последствиях. Возможно, она даже стыдилась. И глядя на ее смущенное лицо, я почему-то испытал такое сильное чувство досады, что даже разозлился, понимая, что поспешил в своих выводах относительно Гермионы. - Ты хотела этого? - спросил я, ясно понимая, что мое мучительное и неудовлетворенное возбуждение не будет снято с помощью нашей близости, мысли о которой по-прежнему заполняли всю мою голову, и от которых я пытался избавиться, чтобы не продолжить то, что мы начали несколькими минутами ранее. Разве можно было пользоваться расположением девушки, когда она так напугана и не понимает, что делает? - Я не знаю, - покачала она головой, и на ее глазах выступили слезы. Услышав эти слова, мое возбуждение куда-то бесследно испарилось, а на место былому жару пришел самый настоящий гнев. Поэтому я, оттолкнувшись от кровати, выпрямился, застегивая штаны и ища на полу порванную рубашку. - Ты не знаешь, но делаешь? Наверное, не очень разумное поведение, не правда ли?! - зло прорычал я. Гермиона же не отрывала от меня испуганного взгляда, оставшись лежать на кровати, так маняще нагая, что я даже на секунду забыл, почему именно разозлился, когда отметил эту жаркую картину. Но вскоре она натянула на себя одеяло, краснея и кутаясь в нем, прерывая тем самым те самые последние мои несвязные, но более или менее позитивные мысли. "Скабиор, неужели ты ждал чего-то другого? Неужели этот мир не научил тебя ничему? Не сказал, кто они, эти ангельские особы? Или ты думал в ней есть чувства к тебе? Есть ли вероятность того, что она испытывает, хоть часть из того, что испытываешь ты?" - Прости, - прошептала Гермиона, и в ее голосе я ясно услышал слезы, которые разозлили меня еще больше. "За что вообще она извинялась? Неужели за то, что не смогла почувствовать что-то ко мне? Или же за то, что не сказала мне самого важного?" Оставив все эти вопросы без ответа, я вышел в коридор, яростно хлопнув напоследок дверью. Гермиона осталась одна. Но, как только моего лица коснулся влажный холодный воздух улиц Хогсмида, я выругался, схватившись за волосы пальцами, и пнул ногой стоящую у входа в трактир урну. "Какой же я идиот!" - Джон, - крикнул я, входя в бар, - виски! И я снова, как трус, сбежал от проблем, сжигаемый изнутри чувством неудовлетворенности и пониманием того, что совершил большую ошибку.