Мартовские коты 💙🐈

Koda – Invitation To Love

– Мне всегда нравилось находиться у тебя дома. Тетсуро ленивым и довольным котом лежал на теплом полу, глядя в мансардное широкое окно. Рядом с ним лежал Кенма, положив под голову подушку в виде игрушки брокколи. Они смотрели в темноту, все еще надеясь на звездопад. – В нем было что-то такое особенное… Что-то теплое. – Да ладно тебе, ты приходил, чтобы набить рот маминой выпечкой, – Кенма наигранно фыркает. – Это само собой! Но в твоем доме всегда царило спокойствие и умиротворение. И дубом пахло вкусно. Козуме удивлен. Он поворачивает голову и смотрит на парня, который сейчас ему казался мечтателем из старого литературного произведения. Героичный, даже драматичный, этот персонаж стремился найти мир и гармонию. Кенма тут же замотал головой, прогоняя идеализирующие этого человека мысли. «Все мы знаем, какой ты на самом деле прохвост. Пф» – Слушай, а ты помнишь, мы закопали железную коробочку из-под печенья, куда сложили разное барахло? Кенма вдумчиво кивнул головой, а потом кротко улыбнулся, обрадовавшись своим воспоминаниям. – О, я почему-то сам и не вспомнил про нее. – Давай раскопаем? Хочу увидеть, что там лежит. – Я хорошо помню только, как мы рыли снег и мерзлую землю, ты тогда себе еще ладони все натер, – с прикрытой лаской вспомнил Козуме и покосился на руки Куроо. – Почему ты сбежал? – Тетсуро плавно, но решительно приподнимается с пола и склоняется в сторону, ему сейчас кажется, что они вернулись в те самые времена их детства. – Опять за свое? Куроо, – парень от неловкости отводит взгляд, его лицо выражает легкое презрение и усталость. В голове не укладывается, до чего этот черный кот иногда был узколобым, раз не смог понять такие очевидные вещи. «Очевидные вещи?..» Кенму осенило на пару секунд. А ведь и вправду, какие очевидные вещи? Простой мальчишка случайно влюбился в друга детства, а теперь глупо сбегает, стараясь не разрушить все до последнего кирпичика. Промахов было уже достаточно, и сейчас тоже будет осечка, если разговор зайдет дальше, чем положено. Куроо склонился еще ближе, на таком расстоянии он видел, как ресницы Козуме дрожали, а русалочий оттенок волос при желтом свете ночника казался ему чем-то необыкновенно-красивым. – Ты меня боишься? – Ха? – Кенма… – он потянулся к нему, но движения казались совершенно другими. Козуме замер, не в силах пошевелиться, и уже хотел поддаться, отчего-то по наитию, как снизу позвала мама: – Черный Кексик, тортик уже готов! Идите пить чай. Обоих прошибло ледяным потом, оба вздыбились аки коты и скукожились. Кенма встал первый и побежал скорее, шлепая босыми ступнями по паркету. А Тетсуро напоследок задумчиво глянул на небо через мансардное окно. «И что я собирался только что сделать?» Уют и тепло соткали приятный кокон в этом доме. На столе стоял красивый старый сервиз нежно-синего цвета. Из кружек дымил горячий пар, посередине стояло красивое блюдо, на котором аппетитно лежал шоколадный чизкейк. Мама неспешно резала его, раскладывая по блюдцам. – Ох-ох, мальчики, вы так выросли. Козуме сладко хлопотала, держась своей хрупкой ручкой за розовую щечку. Ее темные волосы были собраны в тугую шишечку на затылке, а пара прядей выбивалась, падая на лицо. Почти как у Кенмы, подметил осторожно Куроо, проглатывая кусочек чизкейка и тая от божественного вкуса. – Тетсуро-о, ты небось до сих пор хулиганишь? – А? Только если играючи, я староват для кулачных боев. Козуме скептически косится на него, не понимая, почему он так говорит, ведь ему только двадцать один год, а он уже думает, что стар. – Да, хулиганит, – Кенма прожевывает десерт с ревностным удовольствием, – знала бы ты, каким он бабником стал. Настоящий университетский Казанова. Тетсуро на секунду втянул голову в плечи и стукнул Кенму ногой под столом. Они так обычно дурачились детьми, когда не могли поделить последний кусок чего-нибудь вкусного. – Казанова?! – Именно. – Ой, Кенма, а ведь у тебя до сих пор девушки нет, – вздыхает мама и кивает слегка головой. – Охо-о, у нас Кенма живет, как благочестивый монах в горах, – казалось, что лицо Куроо вот-вот треснет от улыбки. Не выдержав такой ереси, которая резанула по ушам, словно наждаком, Кенма пинает в лодыжку Куроо и хмурится, аки малое обиженное дите. – А как твоя мама поживает? – Козуме допивает из чашечки свой чай, устало откидываясь на стуле. – Все замечательно, она в полном порядке, почти догнала вас в кулинарии, – Тетсуро внутренне смеется, нет, ржет, он прекрасно помнил, какой ад творила эта женщина на кухне, делая свои первые попытки приготовить шоколадные кексы. Господи, еще два дня приходилось отмывать кухню и чинить плиту. – Так, ребятки, я пойду отдыхать, вставать рано на работу, а вы не сильно тут шумите. Иначе останетесь голодными. Как два болванчика одновременно кивнули Куроо с Кенмой и благоговейными моськами проводили женщину. – Это я монах?! Козуме отмирает и отзывается сурово. – Святой монах, – бесстыжая улыбка Куроо размазывается по всему лицу, и он довольно уплетает остатки чизкейка, наклоняясь через стол к Кенме, от чего тот еще больше хмурится. – Пубертатным периодом тут страдаешь только ты. – Правда что ли? Тень чужого тела накрыла с головой, а лицо Тетсуро оказалось почти над ним. Схватив с блюдца недоеденный бутерброд с джемом и маслом, Кенма шмякает им по лицу Куроо, деловито размусоливая начинку. Тот же крепко терпит свое фиаско, плотно сжимая губы в тонкую линию. – Я пойду купаться первым, а ты пока можешь загнать мотоцикл в амбар. Напоследок буркнув, парнишка поднимается из-за стола и уходит, прикрывая чистой ладонью покрасневшую шею. У него будто снова началась тахикардия.

Ex Libras – Underachiever

VLNY – Мы взрывали все рассветы

Часы показывали полдвенадцатого ночи, когда Кенма вышел из ванной. Но, войдя в свою комнату, он не обнаружил в ней Куроо. Постеленный на полу матрас пустовал, спальные вещи лежали рядом, аккуратно сложенные стопочкой. Кенма поставил телефон на зарядку и потянулся, вставая на носочки. В окно что-то прилетело, скрипнуло и цокнуло. Парень насторожился и прислушался – звук повторился. Это было как дежавю, такое приятное, почти сладкое. Козуме глубже вздохнул и выглянул в окно. Фонарь с веранды освещал крыльцо и клумбы с дорожкой, на которой стоял Куроо в экипировке и держал за руль свой мотоцикл. Он подкидывал камешки правой рукой и глядел вверх. Это было как во сне. Такое ведь было уже, раз сто, только простые велосипеды. Куроо всегда заезжал вечером за ним, кидал камешки и иногда забирался в окно, пугая и заставляя воспользоваться ингалятором от волнения. Козуме, не раздумывая, совершенно безбашенно бросился надевать уличные штаны, футболку и куртку. Его внезапно перестали мучить воспоминания и прошлые события, будто бы ничего и не было, но в то же время появилось какое-то новое чувство. Мальчишка притормозил на лестнице, пропуская именно те ступеньки, которые скрипели, спустился тихо на цыпочках и вылетел в дверь, предельно осторожно щелкая замком. Снаружи было прохладно и безветренно. Козуме застегнул куртку и собрал пепельно-голубые волосы в тугой хвост, ведь наверняка сейчас предстояла поездка с ветерком, а он терпеть не мог, когда они путались. – Уф, холодно. Какой черт тебя потащил посреди ночи на улицу? – Что-то долго собирались, мадам, – вполголоса проговорил Куроо и тут же кашлянул от удара под дых. – Ты действительно хотел лечь спать? В такой-то вечер? Гляди на небо, – ткнув пальцем вверх, Тетсуро покатил мотоцикл по тропинке, подальше от дома. Движок стоял мощный и громкий, а он дал обещание матери Кенмы не шуметь сильно. Конечно, он не собирался ложиться спать. Впереди была бы долгая ночь вместе с psp… А вообще, когда Кенма увидел это звездное небо, ему тут же перехотелось возвращаться в дом. – Ну, так, поехали раскапывать клад? – Тетсуро сел на спорт-байк, нацепил шлем, а второй протянул парнишке. – А, сейчас, лопату маленькую возьму. Через несколько минут он взволнованно сидел за спиной Куроо. Это был второй раз их совместной поездки на этом классном, черном и быстром, как стрела спорт-байке. Мотор взревел, Куроо с задором подергал педаль газа – мотоцикл протяжно и громко зарычал, словно огромный тигр, а потом сорвался с места. Руки Козуме невольно и с дрожью вцепились в талию Тетсуро, а сам он прижался грудью к его спине, зажмуриваясь. Этот волнительный момент всегда возбуждал его. Скорость и ветер, шум в ушах от ветра и рев мотора завораживали. – Не сдавливай так сильно, Кенма, ты же знаешь, что я боюсь щекотки. – Извини, не буду. Кенма расслабился, давая возможность обоим подышать. Они выехали на ровную дорогу. В ушах стоял свист ветра. Мотоцикл несся по пустой, освещенной одинокими фонарями, трассе на всех парах. Он будто бы пел ночную песню, гудел и завывал, когда Куроо подергивал газ и набирал скорость. Кенма задрал голову и посмотрел на небо – все двигалось в бешеном ритме. Целое небо летело на скорости вместе с ним, вместе с ними двумя в этом темном мире. Как будто бы они играли наперегонки с самим космосом. У Козуме закружилась голова от быстроты их движения. Ему легко дышалось полной грудью, тепло тела Куроо было чем-то успокаивающим, отрезвляющим от этого ночного экстаза. Кенма пришел в неописуемый восторг... А в голове стихом повторялось: «Только мы вдвоем, только мы вдвоем, только мы…» На одно мгновение, короткое и быстрое, он осознал, как был близок сейчас к Куроо, а когда захотел в очередной раз прижаться, что есть мочи – мотоцикл затормозил. Они приехали на место. – Ты там не умер? Ух-у! Люблю гонять на такой скорости, – щеки его горели от задора, он снял шлем и потер глаза, оборачиваясь к Кенме, который был в абсолютной прострации. – Все… в порядке. Это было безумно. – Точно все хорошо? За сотню километров, Ночами напролет Я пускал... по ветру Свой бумажный самолет. Козуме, пошатываясь, слез с сиденья и жадно вдохнул лесной воздух. Затем он огляделся – вокруг темень и тишина. Мелодичные сверчки, еще не ушедшие в спячку, звенели в поле и под деревьями. – Вполне. Доставай фонарик. Парнишка стащил с крепления багажника маленькую компактную лопату и подкинул ее Куроо, тот проворно поймал ее, прямо как волейбольный мяч. Кенме взаимно прилетел фонарик, и он так же цепко его поймал, щелкая резьбой на кнопке. Они спустились с гравия и обочины к лесу. Кен уверенно шел впереди, подсвечивая фонариком. – Где-то здесь, между вот этими деревьями, я думаю. И, когда он растворился, Упав на глубину, Я задумался, забылся, Смотревшись в пустоту… Расчётливо и в такт своим мыслям, Тетсуро расхаживал между двумя большими деревьями. – Посвети сюда, Кенма. – Ладно. Эй! Смотри! –выкрикнув с толикой радости, Козуме подскочил к одному из деревьев, на коре которого было что-то выцарапано. Дурацкие странные рожицы и подписи к ним: «Куроо, Кенма» Тетсуро шаркнулся о ветку и тихо выругался, потом присмотрелся и растянул довольно-предвкушающую ухмылку. – Это то самое дерево, точно, тогда я чуть не порезался о ножик, который стащил у деда. Он начал копать. Лопата с лёгкостью вонзалась в землю – та была мягкой. В это время Козуме пристально следил за действием и светил, а перед его глазами проносились те самые призраки воспоминаний – бесконечные, как водоворот, яркие, как детский калейдоскоп, теплые, как вязаный мамин плед, и долгие, как непроходимые чувства… Мы взрывали все рассветы, На берегу реки, Кидали монеты, Как будто дураки... – Йей, а вот и оно! Спустя некоторое время, с победным возгласом Тетсуро достал из земли ту заветную коробочку. Она была плотно запечатана, почернела от влаги, а местами на ней потерлась краска. Тетсуро ловко вскрыл коробочку и еле удержал ее в руках. Он был чертовски взволнован, впрочем, как и Кенма. У него на лице было то самое выражение, с которым он обычно выигрывает левлы. – Ого, гляди, все сохранилось! Идем на дорогу. – Ну-ну, не тяни, скорее, доставай все, – обойдя Куроо стороной, парнишка с любопытством заглянул в коробочку. В ней мирно спали вещи их прошлого, вещи их памяти из детства. – О, этот самолетик подарила мне мама, после поездки в Нью-Йорк, – в руках Куроо ютилась маленькая игрушка-самолетик белого цвета, он сделал им вираж, как маленький ребенок, и глянул на Кенму, который в ладонях держал какой-то амулет, похожий на камешек. – Помнишь? – cпросил Кенма, и на лице его скользнула тень искренней улыбки, – в гнезде нашел его, когда на дерево лез… – И чуть не упал, я еле удержал тебя. – А? Бумаги? – Это же письма! Обалдеть! – Почему я этого не помню… – потянув одну бумажку, недоверчиво пробубнил Кенма. В зеркала своей квартиры, Я чувствую беду, Убегая на край света, На большую высоту... Тетсуро скорее положил самолетик обратно и развернул пожухлую бумагу. Потом он выхватил фонарик из рук Кенмы и посветил себе под нос. Его в момент обуяла крепкая ностальгия. Сразу пришли те чувства, с которыми он писал этот текст. Необычайно яркие вспышки разразились в голове, а по спине пробежали мурашки. – «Дорогой и любимый будуЮщий Я», – Куроо тут же рассмеялся, – это сколько нам лет было? Кенма подлез с другой стороны, начиная бегать за строчками в ритм чужому голосу. – С орфографией у тебя была явная беда, Куроо. – «Сегодня последний день лета, и мы с Кен-тяном решили написать послания нам будуЮщим. Я хочу, чтобы Я стал самым крутым волебоЙлистом в городе. БудуЮщий Я, пожалуйста, пей побольше молока и не забывай про Кен-тяна, потому что он слишком маленький!» У тебя темно, у меня горит свет, Но мне все равно, я жду ответ, – А-а-а-а, не могу больше. Тетсуро всего скрутило от коликов в животе, он не мог читать дальше, громко гогоча на пустой трассе. Кенма, не сдерживая смешка, поймал на ходу листик и фонарик, продолжая читать: – «Молоко помогает костям расти сильными и здоровыми. Кен-тян часто болеет, и Я хочу, чтобы в будуЮщем он не болел. Потому что Я хочу на нем жениться…» Кенма запнулся на последнем слове и покраснел так сильно, будто ему по лицу размазали малиновое варенье. Он потужился, нахмурился и тут же отдал обратно листик Куроо. А потом грубо глянул на него, обнаружив, что сам он выглядел до умиления растроганным и смущенным, не в силах произнести ни единого слова. Таким его он видел впервые. Вышло неимоверно неловко. И в ту же секунду дурачество прекратилось. Они простояли как идиоты, держа одну бумажку на двоих, в тишине, около полуминуты. Смотрели друг другу в глаза и через раз отворачивались. «Брось, это ведь детское дурацкое письмо» На своих пальцах Кенма почувствовал обжигающее касание – рука Куроо горела, будто его застала лихорадка. Не выдерживая пустого молчания, он посмотрел на него и попытался не дрожать, делая встречное касание пальцами. Козуме несмело сделал полшага, чувствуя, как сердце начинает барахлить, а затем прикоснулся ладонью целиком к чужой руке. Бумажка между их рук мягко зашелестела. – Видимо, у меня были большие планы на будущее… – шепчет Тетсуро, обнимая холодные и вспотевшие от волнения руки Кенмы. А на душе так тепло и ласково, что нет никакого желания прекращать все это. Не попадая в такт, пишу слова, Вместо серенад... кружева.