Du Riechst So Gut

В один прекрасный день Сехун понимает, что если вот сейчас, вот прям сейчас не покрасит волосы, то просто нахуй сдохнет. Сехун долго сидит за компом, скролит телефон, но желание никуда не пропадает. Сехун даже успевает поговорить с мамой по скайпу, которая советует ему ёбнуть чего покрепче и лечь поспать – должно отпустить. Сехун ёбает очень покрепче, полтора часа сидя перед зеркалом и критически осматривая свои волосы. От этого депрессия и уныние становятся только сильнее, недовольство жизнью принимает катастрофические масштабы – не спасают ни сладости, ни алкоголь. Недовольный, разбитый, озлобленный на весь мир О Сехун ложится спать, думая о том, что лучше всё-таки нахуй сдохнуть. Всей этой вечерней поебени в душе Сехуна есть одна простая причина с говорящим названием – к и т а е ц. Китаец. Без определённого социально-культурного бэкграунда это просто звук, но сколько всего в этом слове для тех, кто понимает. И вот Сехун понимает. Но лучше бы не. Потому что китаец убогий, как постоянные попытки Сехуна вчера лечь не сегодня. Даже ещё более убогий. И Сехун умиляется с каждой его убогой улыбки. И находит кучу дебильных поводов заговорить с ним. Даже с экономикой просил помочь – куда уже хуже. Ах да, это ещё и парень. Парень и Сехун – это как Сехун и парень. Такого просто не может быть. Или может. Когда чат их компании приобретает в названии (1), никому и в голову не приходит, что в 4 утра Сехуна может так хуебесить. 4:07:15 оч хочу покрасть волосы а то сдохну сос 4:07:45 ?? 4:08:31 ёбаный китаец 4:09:55 … 4:15:27 … 4:21:37 …бля На следующий день на послеобеденные пары Сехун приходит с васильковыми волосами. Да я с утра сгонял в магаз за краской, ну и ёбнул сразу побольше, там ещё красная была, но я б с ней ваще как пидр был, поясняет он друзьям. Тем похуй, только Чонин зевает и хмыкает, мол, а так совсем нет. Китаец за задней партой давится своим обедом. Сехун знает, что китаец ненавидит синий цвет, поэтому весьма довольно и гордо, спрятав почти всё лицо в маске, проходит на свободную парту и приземляется на неё с грацией, которая не грация. Китаец не отрывает взгляда от макушки перед собой – да, далеко не единственная свободная парта была прямо перед ним, у окна. Сехун всю пару меланхолично смотрит в окно, периодически позёвывая, ибо вай-фай в этом углу не ловит просто катастрофически, а китаец сзади – на него не позалипаешь. Иногда слышно, как китаец вздыхает, кашляет, хрустит конечностями – это Сехуна бесит до зубного скрежета, до судорог в ногах, но ничего не поделаешь – и иногда стучит по клавишам макбука, который, кстати, всегда таскает с собой. Ебать, лучше бы меня так за собой таскал, думает Сехун, недовольно закатывая глаза и поправляя маску. Пара заканчивается спустя вечность и три минуты после её начала, когда студенты ровно в 18:15 начинают шуршать бумажками, тетрадями, вжикать молниями, как бы намекая преподавателю. Тот всё ещё что-то пытается сказать, но сумки уже собраны, компы спрятаны, а Сехун, собственно, даже не разбирался. Китаец видит, как обладатель синих волос перед ним начинают подниматься со стула, чтобы пойти домой, и ведёт своим шнобелем – за который, видимо, и цепляются всё эти девчонки помладше и европейки, как любит с сарказмом замечать Бэкхён, – почувствовав, что запах исчезает. Терпкий, сладкий, прозрачный запах, который идёт от этой макушки и который два с половиной часа не давал ему покоя. (Китаец не знает, это просто бальзам, который с краской шёл, Сехун бы ему рассказал, если что.) Сехун выходит из аудитории, задумчиво ковыряясь в кармане, где гремят монетки. Чондэ налетает на него сзади и предлагает пойти поесть, типа он угощает, все дела. Сехун хочет отказаться, мол, дома поем, но потом снова ощущает всего пять монеток в кармане и благодарно соглашается. Чондэ радостно берёт его под руку и тащит в кафетерий, где Сехун наконец снимает маску и ощущает, как холодок проходит по привыкшей к теплу половине лица. Чондэ без умолку трещит, рассказывает какие-то наитупейшие «приколюхи» с утренних пар – у Сехуна таких нет – и постоянно тычет палочками Сехуну почти что в глаза. Когда они заканчивают, Чондэ обнимает Сехуна, хлопая по плечу, и обещает написать после, когда разберётся чо там как. Чо там как – это такое понятие, когда тебе нельзя проёбываться, потому делать дохуя, но ты как бы вот и вчера ночью не спал, и сегодня только три часа, а завтра ещё и вставать рано, и скоро вообще пятница, и ты ложишься в кровать и думаешь, осаждённый тяжестью необходимости принять решение – попроёбываться ещё или же всё-таки начать что-то делать. Разобраться чо там как – значит наконец-то понять, что делать ты всё равно нихуя не будешь, поэтому можно с чистой совестью посмотреть смешнявки на фейсбуке, пожрать ещё разочек и пойти пить или спать, например. Чондэ разбирается обычно довольно быстро, поэтому Сехун решает пока дойти до магазина, чтобы порадовать себя мороженым. Намывая руки в туалете, Сехун слышит, как открывается дверь, но взгляда не поднимает, лениво протягивая руки к сушилке, и едва руки ощущают горячий поток воздуха, как дверь одной из кабинок захлопывается… закрывая в себе Сехуна и отрезая любые пути к отступлению. Он стряхивает с глаз чёлку и смотрит вверх, встречаясь взглядом с тёмным прищуром тех самых глаз, приоткрывает от удивления рот, и с него сдёргивают маску, грубо и жарко целуя. Китаец целует его напористо, облизывая губы, кусая язык, его большие руки мнут Сехуна за бока, они пробираются под худи и майку, трогая тощее тело наголо, наживую, ногтями скребя по мурашкам. Сехун чувствует, как места касаний покалывает, как от больших пальцев, касающихся живота, он поджимается от щекотки и удовольствия. Сехун чувствует, как китаец подхватывает его за тощие ляжки и цепляет на себя, прижимая к себе. Его целуют везде, где только можно в их ситуации, зубами цепляя кожу на шее и, кажется, оставляя тёмные пятнышки. Сехун, кажется, задыхается, ему так горячо и хорошо, он слышит, как у самого уха тяжело дышат, и, едва находя себе в силы на вздохи, дышит на чужое ухо в ответ, касаясь тёплым влажным языком ушной раковины, кусая мочку и получая в ответ фак и участившееся дыхание. Китаец становится ещё напористее и жёстче, он целует сильно и больно, не находя другого выхода своего напряжению и возбуждению, что Сехун чувствует своим пахом и думает блядьблядьблядь как я в это вляпался, а то, что вляпался, - это понятно сразу. Это становится ещё понятнее, когда китаец сжимает полувставший член Сехуна сквозь чёрные узкачи, и тогда Сехун не выдерживает, и на выдохе у него вырывается: - Цзытао… Тот замирает на секунду, его будто прошибает током, он начинает остервенело расстегивать пуговицу на штанах Сехуна, стягивает их и начинает дрочить. Стоять уже неудобно, Цзытао садится на унитаз и садит Сехуна на колени к себе лицом. Он дрочит резко, и оно в целом сухо и неудобно, только худи уже валяется на бочке, ключицы все искусаны и в следах, а Сехун сильно и больно стягивает волосы, когда сухое кольцо пальцев проходится по головке. Сехун уже почти свыкается с мыслью о том, что здесь происходит, только китаец лезет второй рукой к заднице и пальцем касается ануса, отчего Сехуну на мгновение становится мерзко и даже страшно. Напряжение отпускает, и он слегка отстранятся, смотря Цзытао в глаза, а затем решает избежать того самого и, слезая с колен, трясущимися руками прячет уже начавший опадать от стрёмности происходящего член. Он резко поднимает китайца, прижимает того к стене, недолго ковыряется с пуговицей и молнией и достаёт член. Пытаться взять член в рот – это интересно. Ощутить солёное из головки – это необычно. Поместить член Цзытао в рот – невозможно. Но Сехун старается, самозабвенно насаживаясь на член, чувствуя, как головка иногда даже упирается в горло, отчего Цзытао выдыхает особенно громко, и иногда из его ничем не занятого рта вырывается грязное фак. Сехун думает анус себе факни, блядь, и продолжает заниматься своим делом, но спустя некоторое время уже просто методично двигаясь туда-сюда, наловчившись делать так, чтобы зубы ничего не задевали. Он думает о куче разных вещей. О том, можно ли всё-таки ёбнуть поверх синего красный, чтобы был фиолетовый, или вообще пизда получится. Он репетирует свою завтрашнюю оправдательную речь перед сэнсэем за несделанную домашку (ну и что, что времени ещё дохренища, ему просто впадлу), думает о счёте за электричество за следующий месяц, когда невероятно похолодает и придётся включать кондиционер, а тут по проводам, кажется, золото течёт. Он в уме переводит местную валюту в родные воны и сбивается, когда тело перед ним особенно сильно дёргается от приятных ощущений и удачного движения. Губы уже начинают неметь, а всё во рту как будто покрылось тонким слоём слизи, и когда Сехун вытаскивает с чмоком член изо рта, то сверху его так отстранённо спрашивают, можно ли кончить ему в рот. Он кивает, с радостью думая, что наконец-то, господи, наконец-то, и принимается с остервенением дорабатывать Цзытао. Тот кончает терпкой солоноватой спермой, от которой покалывает онемевшие, искусанные во время поцелуев губы, и судорожно выдыхает. Сехун вытирает рот, глупо хихикая при мысли о том, что когда вернётся в общагу, то загуглит какие-нибудь форумы девственниц о том, можно ли забеременеть от минета. Китаец чувствует себя неуютно и недовольно протягивает чтооо?, на что Сехун, всё ещё хихикая, мотает головой, мол, ничего. Цзытао тянется, чтобы поцеловать Сехуна, но он на всякий случай спрашивает, ухмыляясь, точно ли тот хочет этого, и в ответ слышит что-то типа ты прав, это как поцеловать свой собственный член. И тогда Сехун говорит, что да, я бы тоже себя не стал целовать, теряясь лицом в худи, которую стал надевать. Из дырки для головы сначала показывается синяя голова, блядская синяя голова, от которой пахнет тем самым, и тогда Цзытао бросает пока, и едва тело перестаёт ощущать тепло другого тела, как дверь одной из кабинок захлопывается… закрывая в себе Сехуна и открывая все пути к бегству.