Du Riechst So Gut

Следующий раз, когда Сехун пересекается с Цзытао, случается через два дня, на выходных, когда Бэкхён вытаскивает его из-под одеяла и тащит в блядовник пить. В блядовнике – нет, на самом деле это просто общага, но иначе как блядовником это место не назвать — пьют всегда и все, особенно по вечерам, особенно по выходным. На окне второго этажа в ряд выставлено штук двадцать пустых бутылок из-под всякой разной алкашки, а лестница с удивительной частотой бывает заблёвана. Когда Сехун приходит туда ближе к двенадцати, там воняет сигаретами и разлитым алкоголем, непонятной подгоревшей едой, которую чей-то пьяный мозг, идя на поводу у пьяного желудка, решил приготовить именно сейчас, и, кажется, бабскими духами. Ладно, женскими. На лестнице в блядовник Сехун неловкой спотыкается о какое-то полуголое тело, причём мужского пола, к тому же ошибочно приняв какой-то мусор за остатки чьей-то блевотни, и, брезгливо поморщившись, вваливается с толпой своих друзей в накуренную комнату. Пить сегодня не хочется катастрофически, да и этой патичке явно не хватает хотя бы одной трезвой рожи (да, его-то друзья уже поднакидались пивасом до). Он наливает себе колы и, сменив отвращение на лице на безразличие, отходит в уголок, наблюдая, как уже далеко не трезвая компания людей играет в бирпонг. Шарик побывал уже во всех щелях, куда не ступала даже лапка таракана, но где-то спустя минут двадцать на это забили и перестали его споласкивать. Где-то между размышлениями о тараканах и шариках к нему подкатывает какая-то белая женщина и, с вызовом смотря ему в глаза, якобы томно спрашивает, почему он один тут пьёт. Я не пью, салютует Сехун, подмигивая даме. Дама, кажется, считает, что это её пассажир, и поэтому берёт его под руку, заводя бессмысленный разговор на тему жизни в кампусе и учёбы. Господи, да, холодно, да, знаю, да, здесь либо пить, либо учиться, понимаю, просто иди уже, господи. Сехун морщится и вдыхает дым, витающий вокруг, борясь с желанием покурить. Вообще, он не курит. Но когда пьёт — хочется. Но он сейчас не пьёт, а всё равно хочется. Дама продолжает трещать, а затем загадочно предлагает выйти покурить, на что Сехун пожимает плечами и говорит, что сижек-то у него нет. Дама закатывает глаза, давая понять, что с таким прекрасным кавалером грех не поделиться. Когда настаёт время идти вниз, на улицу, становится понятно, что кое-кому больше не наливать, но всё-таки она довольно безопасно вываливается на улицу, правда, в двух разных башмаках, оба из которых не её. В принципе, ничего удивительного, думает Сехун, среди тех двадцати пар сложно найти свою даже в относительно трезвом состоянии. Дама достаёт едва начатую пачку какого-то дерьмища типа кент 4 и вытаскивает себе одну, а затем протягивает её Сехуну. Тот вытягивает одну сигарету, а пачку машинально — тут кто-то пиздит, это точно, как можно машинально заныкать почти целую пачку сижек? — убирает в карман худи, своей любимой между прочим, чёрной, пока девушка, шатаясь, подкуривает сигарету, а затем даёт зажигалку и Сехуну. Она дерзкая, очень, совсем бесстыдная, и её унылые подкаты в духе младой чилавек, а позовите даму на ужин заставляют Сехуна нервно постукивать свободной рукой по бедру и скорее желать того, чтобы кто-нибудь уже утащил эту одинокую женщину пососаться в углу. Однако женщина, на удивление, довольно быстро сливается сама, кидая едва начатую сигарету за угол, и, всё ещё пошатываясь, молча скрывается за дверью — она покоряет лестницу, на которую, вполне возможно, тоже когда-нибудь наблюёт. И Сехун остаётся на улице, счастливо сжимая в кармане пачку и думая о том… ни о чём, на самом-то деле. Сехун стоит и не думает ни о чём, чатясь с мамой в какао-токе, обсуждая погоду и планы на Новый год. Сехун обсуждает всё это ровно до того момента, как из квартиры по соседству с блядовником с бутылкой самой отвратительной водки, которую здесь только можно найти, вываливается абонент, который уже совсем абонент.

***

Цзытао крут. Цзытао бох. У Цзытао небольшая стайка поклонниц и классные друзья. Цзытао сегодня выступал со своей группой. Цзытао сегодня имеет право нажраться. Цзытао сегодня нажрался. Цзытао вываливается из квартиры в надежде найти в одной из курилок или вообще хоть где-нибудь заблудшую душу, у которой можно будет не стремаясь особо — хотя когда вообще Цзытао стремался, тем более бухущий в драбадан — стрельнуть сижку. Первое, что видит Цзытао, глотнув водки и закусив свежим воздухом, — это синеволосый парень, с которым они на днях столкнулись в туалете. Ну как столкнулись — который отсосал ему в туалете. И Цзытао, вообще-то, понравилось. Очень. Было бы классно ещё раз. Или ещё чего кроме этого. Цзытао удивлённо вскидывает брови в знак приветствия, а затем нетвёрдой походкой, но твёрдой хваткой утаскивает Сехуна за угол. За углом темно и камушки, и Цзытао приходится обуться нормально, чтобы не наебнуться в своих кроссовках со смятыми задниками. Он прижимает Сехуна к стене и засасывает так, что нижняя губа наверняка вся синяя на утро будет. Они целуются влажно и жарко, вдыхая воздух друг друга, и рук просто не хватает, чтобы ощупать всё тело, чтобы забраться под майку везде, чтобы ладонями огладить каждый сантиметр, где оказавшаяся на холоде кожа покрылась мурашками, а вставшие светлые волоски щекочут ладони и кончики пальцев. Господи, целовать этого парня — это самое прекрасное, что было в жизни Цзытао, и похуй, что сейчас он в таком состоянии, что едва ли помнит, где вообще живёт. Парень тёплый, податливый, будто тает под прикосновениями и так резко хватает Цзытао за отросшие чёрные волосы, от него пахнет вот так, и у пьяного Цзытао срывает башню. Его хочется трахнуть. Очень хочется трахать его — можно прямо здесь, на камешках, можно отвести его к себе в комнату, и там на кровати сделать с ним это. Цзытао ведёт, его мир начинает несмело кружиться, и он прихлёбывает водки, чувствуя, как внутри становится ещё горячее. Сехун лижет его ухо, нашёптывая Цзытаоцзытаоцзытао и поглаживая рукой его живот, опускаясь всё ниже, к поясу джинс. Цзытао становится так нестерпимо хорошо, так нестерпимо начинает хотеться продолжения с этим… этим… да какая нахуй разница, кто это вообще, что… — Я люблю тебя. Влажную мочку обдаёт холодом, а тошнота от живота, который пронзила резкая боль, подступает к горлу, когда Сехун негромко, но с чувством говорит ёбаный насрал и ебашит Цзытао кулаком в живот. Иди на хуй, а. И уходит, прихватывая с собой бутылку отвратительнейшего пойла.

***

Хуебесие охватывает каждую клетку тела, все нервные уже давно умерли, Сехун идёт пружинящей походкой в сторону леса и на ходу распутывает наушники. Поковырявшись в кэше, он с удовлетворением включает вот этот самый трек который господи Сехун там такой клип просто обоооже и заваливается на лавочку. Закрывает глаза и, вспоминая даму в красном, с интересом отмечает, что даже не помнит, как этот убогий китаец пахнет. Из сочетания «убогий китаец» пропадает мой, и от этого несомненно радостно, и Сехун начинает хихикать прямо во время того, как глотает водку. Пойло безумно мерзкое, и непонятно, от вкуса ли или от хихиканья, но почти всё лицо и шея оказываются продезинфецированными. От кетайсев, язвительно про себя отмечает Сехун. И снова хихикает. Спустя некоторое время водка заканчивается, как и сигареты, Сехун, кажется, тоже чёт кончился. Он представляет, как придёт в следующий четверг на ту самую пару и… А почему, собственно, она та самая? Ни-па-чи-му, мотает синей головой Сехун и слышит, как кто-то, ни капли не фальшивя, голосит ПИЗДОС БАНДОС ЕБАТЬ МОЙ ЛЫСЫЙ ЧЕРЕП ТАК ОХОТА ОТТОРЧАТЬ А ВСЕ ДРУЗЬЯ БЛЯДЬ АЛКАШИ СИНЬКА ПРЁТ ИЗ ВСЕХ ЩЕЛЕЙ А ОХОТА… — АНАШИ!!! — что есть мочи вторит Сехун. — Эй, Сехун! Эй! Срань господня, ты чего здесь делаешь? Погоди, ты чё, ужрался что ли? — пьяный Бэкхён начинает ржать, прихрюкивая, и пытается улечься прямо на Сехуна. — А мы тебя потеряли немношк. Скощи даке, — выговаривает он и красивыми пальцами показывает расстояние в два с половиной миллиметра (Сехун не мерил, но точно уверен). А затем затихает и слушает, как спокойной бьётся сердце Сехуна, который всего пару часов назад был так влюблён, так возбуждён и так честен, и, посерьёзнев, продолжает: — Пойдём домой, Сехун. Спать. — Идём, — говорит Сехун. — Только погоди, бутылку заберу — тут мусорить нельзя. — Спать? — Да, спать.