Сквозь темноту

       Водитель объявляет остановку, и я выхожу из автобуса где-то на окраине города. Обычный спальный район, какой-то забитый и будто заброшенный. Нет, людей здесь более чем достаточно, но все они какие-то серые, что ли. С первой минуты я понимаю, что находиться здесь дольше, чем час, не смогу. Я слишком живой, ага. По всем канонам я попадаю в такое жуткое место, чтобы взять интервью у пару несчастных с какими-нибудь увечьями и ограниченными возможностями. С одной стороны, мне их жаль. Я бы на их месте, скорее всего, повесился. Если смог бы. Ладно, Саша, быть жестоким плохо. Жестоких девочки не любят. Гуглю адрес и, прочтя название улицы, сворачиваю в один из дворов высоток. Внутри разместился обширных размеров парк, в самом начале которого стояло небольшое трехэтажное здание, обнесенное ржавым железным забором. Да, значит, мне туда. Никакая охрана, никакие препятствия мне не помешали войти в приют, даже вахтерша на входе не обратила на меня внимания, продолжая смотреть в зомбиящик. Мне было абсолютно все равно, у кого брать интервью, задавать свои убогие вопросики, которые я составил, пока ехал сюда, просто пообщаюсь с первыми попавшимися людьми, и все. Я и так геройский поступок совершил. Однако все оказалось чуточку иначе, чем я ожидал. Сегодня я узнал, что во мне таки существует гуманность и сожаление. Когда я поднялся на второй этаж и, открыв стеклянные двери, пошел по коридору, мне откровенно захотелось хотя бы тяжело вздохнуть от увиденного: обшарпанные, голые стены, кровати на пружинах, которые от каждого движения издают такие скрипы, что слышно на три этажа, окна, заложенные подушками, чтобы уже холодный осенний ветер не залетал в комнаты, высокие потолки, из-за которых становилось страшно и еще холоднее, дети, кто на коляске, кто разговаривает жестами, кто вообще не может встать, взрослых меньше, да и смотреть на них не так больно, как на детей, но все это выглядит ужасно. Какого черта здесь вообще происходит? Разве их не должно оберегать государство, выделять им квартиры, деньги? Или это какой-то особенный приют, где люди недостойны лучшего? Впервые в жизни я возмущался из-за чужих несчастий. Странно звучит, но мне никогда никого не было жаль. Я достаточно лицемерен, но это место заставляет хоть на капельку задуматься о том, что твоя жизнь не такое уж и говно. Буквально офигевший от всего этого, я не заметил впереди идущего человека, а потому наше почти столкновение было неизбежным. Парень задел меня плечом, что-то шикнул и пошел дальше. Сейчас, именно из-за всего этого дерьма вокруг, я взбесился: - Эй, ты, тебя извиняться не учили? — грубо крикнул я недалеко ушедшему парню. Он сутулился, шел как-то странно, проводя ладонью по стене. Однако на мои слова не обратил никакого внимания. - Наглый такой? Да? — большими шагами за пару секунд догнал парня и несильно толкнул в плечо. Не понимаю, зачем я это сделал. Когда я злюсь, мне надо на ком-то выплеснуться. То ли я сильно ударил, что вряд ли, то ли парень оказался слишком хилым, но он упал. Просто, даже почти не спеша, на колени, выкидывая вперед ладони. - Я слепой, — глухо сказал паренек, не пытаясь подняться. - Что? — удивленно вскинул брови. Это он сам себя оскорбляет? - Ну, раз не заметил меня, значит, действительно слепой, — усмехнулся я и развернулся, чтобы уходить. Это место странное, очень. Надо валить отсюда скорее. Больше никогда и ни за что в такие приюты. Только я сделал шаг в сторону, как услышал достаточно громкий всхлип, такой, как бывает, когда плачешь уже несколько часов подряд. Повернулся обратно и удивленно уставился на парня. Тот сидел у стены, поджав к себе колени и, закрыв лицо руками, плакал. Опа, приехали! - Слышишь, пацан, ты извини, если я что не так сказал, - я присел на корточки к нему, неловко выговаривая слова. Я не так часто извиняюсь. Но и не так часто люди, а тем более парни, плачут от моих слов. Да и не бил же я его. - Ты урод! И все вы уроды! — крикнул тот и поднял голову. Я так и замер, чуть ли не с открытым ртом. На меня смотрел парень, лет восемнадцати-девятнадцати, с аккуратно подстриженными темными волосами, скривленными, слегка пухлыми губами, такими же пухлыми щечками, покрытыми румянцем. Несмотря на все эти округлости, сам он был худым, черты лица будто заточены болью, которую он переживает. Мальчишка вполне мог сойти за ребенка, очень даже милого, если бы… если бы не его глаза - пустые, затянутые белой полупрозрачной пленкой. Они были бы темно-голубыми, почти синими, если такие бывают в природе. Но даже его слепота не смогла полностью скрыть красоту глаз. В мыслях звучит странно, но это так. - О, боже, — я отшатнулся назад, опуская одно колено на пол. - Да! Я слепой! Слепой! Тебе только сейчас стало стыдно, неловко, страшно… Ты бы никогда не извинился передо мной, будь я обычным, здоровым! — он плакал, кричал, переходя иногда на слишком высокие нотки. Слезы стекали по его щекам, капали на просторную темную майку. Тонкими аккуратными пальцами он стирал их с лица, но они не прекращались. Парень плакал так, будто уже давно не мог найти стоящего повода для слез. Мне стало жаль. Действительно. Ужасно. Жаль. — Ты редкостный ублюдок, я знаю! Таких, как ты, в моей жизни было достаточно! Ты хочешь лишь посмеяться надо мной. Даже сейчас ты думаешь, какой я жалкий и несчастный. Но в тебе нет сострадания! - Господи, парень, успокойся… — мне было неуютно. Казалось, что он залез в душу и рвет ее изнутри. Вроде ничего обидного для меня в его словах не было, но одно дело, когда ты слышишь такое от таких же, как ты, а другое — когда от того, кто несчастнее тебя, кому хуже тебя, кому нужна помощь. - Ты ничтожество, — всхлипнул он и спрятал лицо в коленки, худые, обтянутые такими же свободными, как и майка, штанами. Было страшно. Вот-вот сейчас сюда все сбегутся, начнут осуждать меня, может, даже убьют. Я не знал, что делать. Никогда такого со мной не случалось, никогда. Я протянул руку к его плечу, погладить что ли, успокоить. Дурак. - Не прикасайся ко мне, — мальчишка резко поднял на меня глаза, которые, даже не видя ничего, испускали такую злость и ненависть, что по спине побежали мурашки. -Я…я не хотел ничего плохого, поверь. Если бы... — я осекся, недоговорил. Ведь и правда, будь он таким, как все, я бы не извинился перед ним, — хочешь, я помогу тебе дойти до комнаты? Помочь тебе? - Уйди! — крикнул он. Что это я, действительно, как дурачок. Даже моя мать не так ласково со мной обращается. Таких, как он, много. Всем не поможешь. Собравшись с силами, я хотел уже уходить, как из-за угла выбежала девочка, лет десяти, на ее голове не было волос, казалось, будто самый страшный кошмар воплотился в жизнь, и быстро побежала в конец коридора, крича: «Костю бьют! Костю обидели! Косте больно!» Честно, я испугался. Вдруг у них тут отряд полиции в подсобке сидит. Быстро взглянул на этого самого Костю, а тот лишь улыбался, мерзко, неприятно. Он смотрел перед собой, считая, наверняка, что я там. Даже не смотря на эту его злобу, мне стало сильнее жаль его. Послышались шаги, лепетание той самой девочки и пару взрослых голосов. Надо уходить, надо. - Извини, — бросил я парню и быстро выскочил из коридора. Бегом вниз по лестнице, вон из приюта. Уже на улице я смог вздохнуть полной грудью. Холод забрался в легкие и теперь с кашлем выходил наружу. Не оборачиваясь, иду к остановке. Какое там интервью, какие опросы, какая статья… Да неужели миру нужны ответы на глупые вопросы, когда стоит просто взглянуть в эти пустые глаза, как сразу все становится ясно. Страшно. В душе будто дыра. Это даже где-то забавно. Усмехаюсь, надевая капюшон. Кому-то бог бог дает все, а кому-то-ничего. И этот кто-то должен страдать за всех, у кого все отлично. Забавно даже слушать самого себя, ощущая, как лицемерие и жалость играют в карты. Или даже лучше в шашки на поддавки. Интересно узнать, кто выиграет.

***

Уже дома мне трудно чем-то заняться, все из рук валиться. Мать бегает по квартире и читает нотации, какой я неблагодарный сын, мог ведь съездить к отцу, что нет у меня никакой практики. Пытаюсь не слушать, не сегодня, мам. Пробовал написать ответы на вопросы сам, хоть что-то придумать, однако все впустую. Ночью не смог заснуть, не удавалось вновь почувствовать тот пофигизм и свободу на душе. Сижу на кухне, нервно докуривая третью сигарету. Я почти чувствую, как никотин разрушает мои легкие, но они давно уже стали мне бесполезны. Сквозь открытое окно дует холодный ноябрьский ветер, неся практически сладкий запах опавшей листвы и недавно прошедшего дождя. В мыслях все чаще мелькает его силуэт, острые черты лица и пустые, темные глаза.