Арены Архитектора

— Сенека, дорогой, не опоздай в Академию, — Фелиция встречает его на выходе из его комнаты и легким жестом поправляет на нем пиджак. Она снова покрасила волосы в блонд с медовым оттенком — мать ненавидит парики, считая, что их приобретают из-за лени и отсутствия фантазии. Ему десять, и с этим ее правилом он знаком уже пять лет. — Это мистер Солмер всегда опаздывает, — Сенека терпит лишнее к себе внимание, но ничего поделать не может. Мать всегда хочет, чтобы все было безупречно. Как и ее сегодняшняя укладка. И молочного цвета платье. К нему удачно подобраны лавандовые бархатные туфли. — Опять? В таком случае, я скоро подам на вашего преподавателя словесности жалобу ректору. Что ж, дорогой, ступай, водитель уже ждет. И позвони мне после занятий. — Ладно, — без энтузиазма соглашается Сенека и направляется к лестнице. За ним идет безгласая с его сумкой, в которой сложены учебный планшет и тетради. Фелиция считает, что учебные сумки необходимо носить самостоятельно только в Академии, потому что они не вполне подходят к образу, даже к униформе. Он спускается на первый этаж и только тогда замечает человека, стоявшего у окна. Человек оборачивается, и Сенека узнает в нем президента Сноу. Странно видеть его вне торжественной обстановки или хотя бы не на приеме. Но что ему мешает разнообразить обстановку с гербами и огромными залами? — Мистер Крейн. Добрый день, — президент обращается к нему как к взрослому, это даже начинает льстить, а зарождавшееся волнение почти исчезает. — Добрый день, господин президент, счастлив познакомиться с вами, — говорит Сенека, подойдя ближе. Этим словам его давно на всякий случай научила мать. И случай представился. — Вижу, вы собрались в Академию. Надеюсь, учеба кажется вам увлекательной, как и мне в мое время. — Конечно, сэр. Преподаватели часто ставят вас в пример и просят помнить о нашей миссии в будущем. — Не будет ли тогда поспешным спросить, о какой профессии вы задумываетесь? — Я бы хотел стать распорядителем, сэр. Папа говорит, что надо рассматривать только этот вариант, а мама — что это достойно, но слишком сложно, и надо изучать инвестиции. — Вариант действительно достойный, — кивает президент, — но одно другому не мешает. Было бы интересно увидеть сына Марцелла в Контрольной комнате. Он сам туда не стремился. — Папа много рассказывает об индивидуальных просмотрах трибутов. Говорит, что они не всегда показывают, на что способны на самом деле. — Это действительно так. Марцелл не говорил вам, почему мы смотрим Игры каждый год? — Чтобы напомнить о том, кем становятся люди во время беззакония. И о важности договора, по которому Капитолий устанавливает законы и контроль над дистриктами, сэр. — Помните об этом, мистер Крейн. — Корио, я и не знала… Сенека, ты еще не уехал в Академию? — Фелиция спускается с широкой лестницы с учтивой и одновременно милой улыбкой. Только вряд ли она довольна, застав президента в его компании. — Мы с мистером Крейном наконец-то познакомились и немного поговорили, — отвечает за Сенеку президент. — Думаю, эта встреча впоследствии окажет важное значение. — Конечно, сэр, благодарю вас. Под одобрительный кивок матери Сенека прощается с президентом и берет у безгласой сумку. У лифта он понимает, что все не было так страшно, как она рассказывала. Надо сегодня поделиться новостью с одноклассниками, из них еще никто не был представлен президенту. Обычно это происходит не раньше двенадцати лет, в отдельных случаях — одиннадцати. Им будет, чем сегодня заняться в ожидании мистера Солмера. Совсем скоро Сенека понял причину визитов президента в их пентхаус. Свою догадку он встретил с равнодушием, в Капитолии такими знаками внимания никого не удивить. Сенека отвлекается от своих мыслей и с верхнего уровня осматривает Комнату управления. Практиканты разделились по две группы на пять человек для выполнения каких-то коллективных заданий рядом с уровнем центральной голограммы. Эти задания придумал Тит, за что ему будет выписана еще одна премия. Сенека всегда ненавидел придумывать задания, а коллективные были для него раздражающим недоразумением. — Если мы перенесем энергию из этих двух квадратов в этот, то не будет никаких последствий! — Фуллон Гислен опять вознамерился спорить с Титом. — Смотрите, в нем только шестьдесят два процента заряда, даже блокировку ставить не нужно. Нас теперь учат именно так. — Мистер Гислен, если у вас есть какие-либо предложения по поводу внесения изменений в методические параметры, то вы можете обратиться в отдел по методическим разработкам, — отвечает ему замученный Тит. — Но не ранее того дня, как вы получите диплом и вашу кандидатуру одобрят для работы в Центре. Кретин. Почему ректор Викерс никогда не присылает личностные характеристики кандидатов в практиканты? Это намного упростило бы отсев таких, как Гислен. Сенека не может припомнить, что он успел сделать ректору такого, чтобы заслужить ежегодное отсутствие характеристик. Перед Семьдесят седьмыми Играми надо будет поговорить с ним об этом. — Но разве методические изменения проводят каждый год? — не унимается Гислен. Идиот. — Фуллон, хватит, мы еще почти ничего не сделали, — Ламия Каниленд тянет его за локоть в сторону от Тита. Сенека отстраненно наблюдает, как практиканты начинают выполнять задания и негромко переговариваются, и машинально отвечает на телефонный звонок. — Госпожа министр, какой приятный сюрприз, — говорит он, медленно идя вдоль перил и смотря, как одна из групп выбирает нужную голографическую комбинацию в тесте. — Добрый день, мистер Крейн. Не отвлекаю? — Ну что вы, я всегда жду вашего звонка, — он улыбается, когда слышит ее смех. — Ваше обаяние на меня не действует, я уже говорила. — Видимо, мне и правда стоит перестать надеяться… — Думаю, еще не все настолько потеряно. Но давайте перейдем к важному. — Я слушаю. — Президент желает, чтобы вы завтра в двенадцать дня привезли Китнисс Эвердин во дворец. Не знаю, насколько приватной будет эта встреча, но он намекнул, что она состоится в Розовом саду. — Конечно, я с удовольствием привезу ее в назначенное время, — Сенека старается сохранять оптимистичный тон, словно на него только что не вылили целый ледяной водопад в виде нежданной новости. — Насколько мне известно, мисс Эвердин сегодня находится у ректора Викерса. Он не должен быть особо взыскательным. — Да, после визитов к нему у нее не остается сложных последствий. Думаю, здесь нам опасаться нечего. — Что ж, надеюсь, все пройдет спокойно. Удачи, мистер Крейн. Эгерия оканчивает разговор, и тут же снова слышен знакомый голос. — Я правильно ответил, так написано в учебнике! — Значит, вы неверно поняли прочитанное, — отвечает Тит, а Сенека в который раз поражается его терпению. — Сюда нельзя применить двадцать первую комбинацию, только тридцать восьмую, если вы не хотите взорвать весь участок. Один глубокий вздох. Ничего страшного. В прошлый раз президент вызвал Эвердин, и никаких особых последствий аудиенция не принесла, кроме нескольких неприятных минут. С другой стороны, за прошедшие месяцы много изменилось, Эвердин вполне может сказать много лишнего, и сейчас последствия придут незамедлительно. К чему им готовиться? Как будто ему мало переезда ее семьи в Капитолий. Как будто президент действительно решил добить его, когда вся основная работа уже сделана. Необходимо заранее обсудить с ней все возможные варианты развития событий, о каких сам Сенека сможет догадаться. Ей не выгодно избавляться от него, она не пропустит ни слова… — Я же поставил блокировку, зачем она в соседних квадратах? — а вот и кандидат, на которого можно скинуть немного своей тревоги. — Мистер Гислен! — Сенека впервые повышает голос в присутствии практикантов. Они тут же одновременно прекращают все разговоры и оборачиваются к нему. — Еще слово — и о карьере можете забыть. Больше предупреждений не будет. Это относится ко всем. Он выходит из Комнаты управления под общее молчание, понимая, что в глазах президента и он сам сейчас, возможно, находится в положении Фуллона Гислена.

***

Китнисс еще раз пробует открыть дверь. Электронный ключ где-то у Викерса, который спит пьяным сном, разнося алкогольные ароматы по кабинету клуба. Приближаться к нему и искать ключ слишком рискованно, он может проснуться и решить продолжить вечер. Или позовет своих друзей, как обещал в прошлый раз. В ее планы такое не входит, она уже надела пальто, и подходящее отчаяние не дает ей даже ударить от злости по двери кулаком, чтобы не разбудить Викерса. Она снова в ловушке, и, пожалуй, пара таблеток успокоительного не помешали бы. Искать его по карманам бесполезно — все выпито еще днем, а память по-прежнему подводит ее, чтобы помнить о запасных. Китнисс оглядывается на окно и медленно подходит к нему. Здесь всего второй этаж, будет ли опасным… Крейн скажет, что она сошла с ума. Она отводит в сторону занавеску. Не настолько высоко. Она должна справиться. Соседские мальчишки из Двенадцатого запросто прыгают с крыш старых одноэтажных построек, а здесь почти такое же расстояние до земли. Отец учил ее, как правильно прыгать, на физкультуре они тоже прыгали. А сколько ей приходилось побыстрее спускаться с деревьев во время охоты, пропуская самые нижние ветки… Должно получиться. Китнисс оглядывается на спящего Викерса и тихо открывает окно. Что сказать ему, если он проснется? В кабинет врывается городской вечерний шум и морозный холод. Она забирается на лакированный подоконник, несколько секунд медлит, чтобы убрать последние сомнения, и отталкивается. Все идет не так. Каблуки скользят по лакированному дереву, и в самом начале прыжка ее разворачивает спиной вперед. Испуганный вздох, секунда, а потом боль по всему телу, пропавшие звуки и фейерверк в плотно закрытых от страха глазах. Китнисс не чувствует под собой ни снег, ни землю. Ее раскачивает, как на волнах, боль не дает пошевелиться, а легкие, похоже, повреждены сломанными ребрами. Первый вдох она делает через силу, но любая попытка пошевелиться оказывается бесполезной. Вместе с воздухом приходит страшная мысль о том, что ее могло парализовать при падении. Совсем скоро приедет ее семья, в каком состоянии они увидят ее? Она приоткрывает глаза в ожидании увидеть, как разноцветные посетители клуба скопились у окон, чтобы посмотреть, что делает победительница Семьдесят четвертых Игр в засыпанном снегом саду. Но таких зрителей не оказывается. Ее огораживают от пешеходной дороги подстриженные туи, высаженные в ряд. Как скоро ее здесь найдут переломанную и парализованную? Только утром, когда безгласые придут убирать снег? К тому времени она окончательно замерзнет, а Крейн будет звонить ей и задаваться вопросом, кого она предпочла ему в сегодняшний вечер. Еще лучше — если ее засыплет очередным снегопадом, и она будет найдена только в марте. А пока она замерзает в сорока футах от дороги, толпы капитолийцев будут проходить и проезжать мимо и даже не знать, что их любимый источник ежедневных новостей медленно замерзает совсем рядом. Сколько будет статей в журналах и разговоров… Тогда бы лучше, чтобы разноцветные зрители стояли у окон… Боль постепенно на какую-то часть утихает, больше всего сосредотачивается на затылке. Китнисс делает еще одну попытку пошевелиться. Теперь понемногу двигаются ноги, она сжимает снег в кулак и с дрожью от напряжения привстает на локте. Приходится привыкнуть к новому положению. Перед глазами все плывет. Две травмы головы за одну зиму — это слишком. Лучше поскорее убраться отсюда, пока ее не успел заметить ни один капитолиец. Она через боль становится на ледяные колени. Кажется, переломов рук и ног нет, насчет ребер у нее сомнения. Как будет рад Крейн… Она подползает поближе к стене клуба и, борясь с тошнотой и плавающим изображением в глазах, достает телефон из кармана пальто, чтобы вызвать такси. Когда спустя полчаса она, пошатываясь, входит в холл пентхауса Крейна, безгласая неловко пытается поддержать ее, а Китнисс удерживается за небольшой столик с витыми ножками. Ее ладонь вспыхивает болью, не похожей на перелом. Интересно, здесь есть то лекарство, от которого Пит моментально заснул на арене перед ее вылазкой на Пир? Сейчас оно бы ей не помешало. — Китнисс? Вы давно смотрели на часы? — Крейн спускается к ней, и она отмечает, что ей все еще непривычно видеть его без укладки с гелем. — Что это с вами? — он хмурится, когда безгласая отходит от нее. — Я… была в клубе. — Сегодня, как вижу, перестарались, — он кивает куда-то вниз, и Китнисс опускает взгляд. Ее ноги почти до щиколоток испачканы дорожками крови, выступающей из пораненных колен. Пока она лежала под окнами клуба, успела замерзнуть настолько, что не почувствовала глубоких царапин. — Странно, Викерс не настолько требователен. — Мне пришлось выпрыгнуть из окна второго этажа, — говорит она, пока Крейн подходит к ней, берет ее левую руку и поворачивает ладонью наверх. — От кого убегали? — он в сдержанном удивлении приподнимает брови и со вздохом раздражения отпускает руку. На ладонях оказываются ссадины, которые, привыкнув к теплу, начинают «гореть», как и порезы на коленях. — От продолжения вечера с Викерсом, — Китнисс скидывает туфли с уставших ног и старается не прикасаться к стене, чтобы Крейн не устраивал сцены из-за испорченного интерьера. — Проходите и извольте ничего не испачкать, — кто бы сомневался, что он упомянет это? Финник в прошлом году спросил, хорошо ли она знает Крейна. Может ли она сейчас ответить «да»? Крейн вызывает безгласую и указывает Китнисс на диван. Она доходит до него с пульсирующей болью в голове и почти без сил падает на подушки. Тут же рядом бесшумно оказывается безгласая, которая встретила ее у входа, с полным флаконом мази. Крейн садится рядом с Китнисс и набирает сообщение в телефоне. Кажется, он раздосадован и хочет много высказать ей. Его или довели сегодня на работе, или… — Через полчаса приедет мой врач. Надо привести вас в порядок за эту ночь. Завтра вы встречаетесь с президентом. Взгляд Китнисс останавливается на испачканной кровью ладони с только что нанесенной мазью. Тот день уже давно кажется ей нереальным, как будто память старается вычеркнуть произошедшее год назад, но начинают всплывать ненужные картинки. Сноу не потрудился сам раздеть ее, это делали безгласые. После них в спальню зашел какой-то человек, который велел ей лечь на кровать и пошире раздвинуть ноги. Он надел перчатки и, удостоверившись, что она совершенно сухая, нанес какую-то смазку. От нее внизу живота разлилось тепло и начало тянуть. Человек сказал, что Сноу придет к ней через минуту, и вставать нет необходимости. — Китнисс? Вы будете что-то делать с этим? — Крейн машет на порезы на коленях, но его слова пролетают мимо нее. Непонятно, откуда взялась боль, ведь Сноу вошел в нее без каких-либо усилий. В сознании отдаленно проносились просьбы к самой себе дотерпеть и не наделать глупостей. Но на них Китнисс тогда все равно не была способна. Это должно было когда-то закончиться. Около получаса он тяжело дышал над ней, а она отстраненно смотрела в потолок. Ничего страшного. Было и похуже. Ничего страшного. Ничего страшного. Ничего страшного. Ничего страшного. — Эвердин. Я, по счастью, не привык разговаривать сам с собой, — Крейн трясет ее за плечо, она опускает взгляд на его руку, и в ней вспыхивает секундная радость от того, что это не рука Сноу. — Зачем я ему? — глухо спрашивает она. — Президент не предупреждает меня о своих целях, — он подзывает безгласую. — Подбери мисс Эвердин дневное платье ниже колен. Вперед, Китнисс, займитесь этим безобразием, а далее нам о многом предстоит поговорить.

***

Президентский дворец встречает их все тем же молчанием. Миротворец кивает им и ведет по пустынным коридорам, залитым солнечным светом из высоких окон. — Не паникуйте, Китнисс, — тихо говорит ей Крейн, когда она начинает отставать от него на полшага. Воздуха понемногу начинает не хватать, он подталкивает ее вперед, а она чувствует себя как в той прозрачной капсуле перед подъемом на арену — загнанной в угол, не знающей, что ее ждет, и с сомнениями, встретит ли она сегодняшний вечер. — Держите себя в руках, отвечайте на вопросы сразу, но не слишком быстро, иначе будет выглядеть, как неискренность. Не дайте ему усомниться в ваших словах. Миротворец подводит их белым резным дверям и заходит в розарий, оставив их в коридоре. Китнисс вытирает мокрые ладони о кружевное розовое платье, скрывающее зажившие за ночь колени, если не считать несколько бледных отметин. — Вы здесь уже были? — спрашивает она, почти переходя на шепот. — Много раз. Такие аудиенции длятся недолго — президент не любит посторонних в своем саду. Это дает слабую надежду, но в компании Сноу и пять минут покажутся пятью часами. — Мисс Эвердин, — миротворец выходит из розария, — президент ждет вас. Китнисс делает несколько шагов и слышит, как за ней закрывается дверь. Оказывается, в компании Крейна она чувствовала себя увереннее. Сноу нигде не видно, дорожка из светло-серого гравия перед ней изгибается и чуть дальше расходится в две стороны. Кусты с розами разных цветов обступают здесь все со всех сторон, они неестественно красивы и, кажется, разных сортов — одни уже распустились полностью, другие еще сложены в бутоны. Слышно, как недалеко работает фонтан для орошения. Сноу сам ухаживает за садом? Трудно представить. Может быть, когда-то давно. Наверное, ежедневному нервному напряжению его садовников не позавидуешь. Китнисс вздыхает, чтобы немного прийти в себя, и только сейчас чувствует аромат, которым наполнен сад. Ей бы понравилось, если бы она не знала, где находится. — Мисс Эвердин! Не стойте у входа, проходите, — это голос Сноу. Проносится глупая мысль о том, что кровать здесь не установишь, значит, надо опасаться чего-то другого. Китнисс делает несколько неуверенных шагов вперед и сворачивает направо, откуда ее позвал президент. Она видит Сноу недалеко от поворота, у одной из клумб. На нем нет пиджака, а рукава рубашки подвернуты. Он держит в руках что-то похожее на небольшой планшет, рядом, на тумбе в виде колонны, лежат несколько срезанных роз. — Мисс Эвердин, добрый день, подойдите, — говорит он, и кажется, что ее присутствие не слишком-то интересует его. — Добрый день, господин президент, — отвечает Китнисс, подходя ближе. К счастью, он не способен расслышать, с какой силой бьется ее сердце до боли в груди. — Переставьте-ка режим на минимальный, должно хватить, — Сноу подает ей планшет, который оказывается сенсорным пультом управления. Она нажимает на нижнюю полоску слева от единицы, и тут же становится тише. Фонтан теперь разбрызгивает мягкие, почти невидимые, струи. — Ну, как вам последняя новость? Должно быть, вы с нетерпением ждете приезда вашей семьи. — Да, сэр. Я была счастлива, когда мистер Крейн сказал, что они приедут в конце февраля. Благодарю вас, — ожидает ли он, что она правда будет счастлива? Они оба знают, зачем ему это, и такие цели вряд ли кого-то сделают счастливым. Но ничего другого сейчас говорить нельзя. — Сенека полностью поддержал мою идею. Он говорил вам? — Он уверен, что моей маме и сестре здесь будет лучше. И что им понравится Капитолий. — Но довольной вы не выглядите, — Сноу забирает у нее пульт управления. — Присядем, — он указывает на каменную узорчатую скамью недалеко от них. — Я волнуюсь, что они не смогут привыкнуть, здесь все отличается от того, что есть в Двенадцатом, — Китнисс идет за Сноу, замечая, как каблуки ее туфель немного проваливаются в дорожный гравий. — И что они узнают о моем здешнем образе жизни. — Только ли об этом? — спрашивает он, когда они садятся на скамейку. — Мне было сложно, особенно первые месяцы… — Мисс Эвердин, — Сноу перебивает ее, и в его голосе слышится фальшивая мягкость, — давайте будем честными. Китнисс молчит еще несколько секунд, подозревая, что ее слова не понравятся ни Сноу, ни Крейну. — Капитолий уже однажды чуть не отправил мою сестру на арену, я не хочу, чтобы это повторилось снова. И чтобы она находилась в окружении людей, которые с удовольствием смотрели бы, как ее убивают, и делали ставки. — В столице любят вашу сестру, и ее благополучие здесь зависит только от вас. Не от меня. — Да, сэр, — Китнисс кивает, подступившая дрожь во всем ее теле незаметна только из-за напряжения, вызывающего боль. — Но давайте о другом. Что-нибудь изменилось по прошествии этого года? Что изменилось? Сноу выжидающе смотрит на нее, а в голове только ответы, которые он не примет. Она научилась терпеть те длинные часы, которые проводит наедине с поклонниками. Узнала от Эффи гораздо больше ненужных ей фамилий. Начала сниматься в рекламе. Привыкла к старым успокоительным, и теперь принимает другие. Глупость какая. — Мистер Крейн зовет меня на каждые выходные к себе домой, и у него мне гораздо лучше, чем у других, — негромко признается она. Сноу это хочет услышать? Ее слова о принятии Игр и согласие с Капитолием во всем, что он делает с дистриктами, будет звучать фальшиво, и даже она не поверит самой себе. Она тут же понимает, что эта тема может довести до тех вопросов, которых она как раз пыталась избежать. Так бездарно сдать саму себя… Лучше бы она сказала ему про Эффи и ее попытки вывести Китнисс в свет. Глупость лучше потери безопасности. — До меня дошли слухи, что вам не слишком нравится у него. Ваш перерыв в январе многих взволновал. — Мистер Крейн хотел немного отдохнуть от меня. — Жертвы отдыха неплохо окупились, верно? Вы весьма достойно держались, этого я от вас и ждал. Каменная скамейка раскачивается вместе с гравийной дорожкой, Китнисс хватается за край скамейки, тонкий узор на торце сиденья впивается в пальцы. — Не удивляйтесь, приговоренные часто дожидаются исполнения приговора в самых неожиданных местах. Конастифол, значит? — Я… я не сразу поняла, какое он оказывает действие. Мистер Крейн иногда показывает мне то, что он считает… интересным. — И как, вы нашли интересным то, что он показал вам? — Скорее, тем, что сложно забыть. Ей кажется, что Сноу легким кивком одобрил ее слова. Она быстро переводит взгляд на светло-серый гравий, лишь бы Сноу не заметил ее страх и не продолжил задавать вопросы о том страшном вечере. — Рад слышать это. Надеюсь, и модный показ заставил вас задуматься о нужных вещах. — Заставил, сэр. — Было очень мило со стороны Сенеки сразу увести вас из зала, — Сноу встает, берет какие-то ножницы с ближайшей тумбы в виде колонны и оборачивается. — Идемте, надо еще кое-что подправить. Каблуки снова проваливаются в гравий, приходится почти перейти на цыпочки, чтобы не упасть в какой-нибудь розовый куст. Тогда Сноу и ей что-нибудь «подправит». А кто у него на очереди прямо сейчас?.. Сноу останавливается около куста с нежно-розовыми розами и срезает несколько старых маленьких веток. — Год назад никто и подумать не мог, как вы изменитесь к сегодняшнему дню. В прошлом феврале вы производили впечатление победительницы, которая в помыслах гораздо выше своего окружения. Сейчас же вы выглядите более понимающей то, что происходит вокруг. Сенека помог вам найти положительные стороны вашего положения? — Сенека… мистер Крейн помог мне возобновить общение с Цинной. После Игр я посчитала, что его отношение ко мне сильно изменится, — Китнисс вспоминает первое, что приходит в голову. Не ответить на вопрос президента всегда рискованно, но сейчас и придумывать ничего не надо, в тот раз Крейн действительно помог ей. — Вы достаточно сблизились, чтобы он так заботился о вас. Скажите, он когда-нибудь упоминал при вас о Тринадцатом дистрикте? — Нет, сэр, — тише, чем хочет, отвечает Китнисс. В памяти мелькает Финник с белоснежной улыбкой, говоривший о Тринадцатом так легко, как будто это какой-то модный прием в веренице модных приемов, а не тайна, лично охраняемая Сноу. — Нет, — Сноу кивает и отрезает очередную ветку. — Ну так спросите. Непростой период часто компенсируется перспективами. Данное относится к вам двоим. Помните об этом, когда будете встречать свою сестру. А теперь вы свободны. Все?.. Китнисс рассеянно останавливает взгляд на брошенных на гравий отрезанных веток. — Всего доброго, сэр. Несколько шагов даются с трудом, она спиной чувствует, что Сноу наблюдает за ней и, может, набросится на нее, как переродок. Вряд ли это случится, свой сад он не захочет портить. — Мисс Эвердин, — окликает он ее, и в груди мгновенно появляется и исчезает что-то ледяное, — передайте Сенеке, что до Дня Панема аудиенций не запланировано.

***

«Хочу повторить тот ужин, как было в четверг» Сенека подходит к панорамному окну, за которым сияет всеми цветами ночной Капитолий, читая новое сообщение от Адрианы Мерай. «Поможешь мне с выбором образа? Давно хочу что-нибудь от Цинны» — еще одно сообщение сразу вслед за предыдущим. К присутствию Вога можно привыкнуть, но в таких количествах — вряд ли. «Четверг свободен для тебя, дорогая. Уже есть фото?» Адриана присылает несколько фотографий в платьях, в которых отчетливо читается стиль Вога. Ладно, пора учиться абстрагироваться. Сенека поочередно открывает фотографии и заодно вспоминает слова Эвердин, переданные от президента: «До Дня Панема аудиенций не запланировано». Наверное, стоит воспринимать это положительно. У президента нет нареканий к нему, эти «счастливые встречи» не будут радовать его почти до конца марта. «Думаю, второе, дорогая» «Ты уверен?» «Тебе идет красный. Ты же знаешь» А если это не положительный намек? Цезарь прав, когда ставил ему паранойю. А если не паранойя? К чему надо быть готовым? Сенека вспоминает о папке в сейфе, которую он отобрал в конце декабря у Грайнта под предлогом безопасности. Можно передать ее президенту, если он решит что-то, что не входит в планы Сенеки. И передать лучше тогда. когда президент вызовет его для разъяснений, так оно будет выглядеть неприлично. Он может подумать, что Сенека уже давно знает слишком много. Если уже так не думает. Телефон снова вибрирует. «Я хочу немного экспериментов, милый» «Тогда изумрудное. Для вечера должно выглядеть стильно с теми новыми туфлями» Сенека открывает на стекле окна погоду на завтра. Снегопад даст им передышку, на его смену придут морозы до десяти градусов. Метеорологи пугают всех таким же снежным мартом, а Эгерия скоро начнет выпивать вместе с ним, продолжая жаловаться на коммунальные службы в разных районах города. Климат опять сходит с ума, как в тот период, когда Римменхейм еще не основал Панем? Будет неудобно настолько кардинально менять планы. — Добрый вечер. Я могу сегодня поспать у вас? Сенека оборачивается к Эвердин в дверях. Мало ему было ее сегодня… По дороге домой из дворца она молчала, и он не был против. — А что с вашей кроватью? Или это задание от президента? — Нет. Одеяло я у вас не отберу, не волнуйтесь, — угрюмо говорит она и без разрешения идет к кровати. — Меня больше волнует, о чем вы разговаривали с президентом. Соизволите ответить? «Туфли бордовые или лавандовые? Золотые слишком банально?» — Адриана присылает несколько фотографий с разными туфлями. «Банально. Лучше лавандовые» Эвердин ложится на кровать и получше закутывается в свой шелковый халат. — Он говорил, что от меня зависит безопасность моей семьи. — И все? — В основном, да. — А что еще? — Что я хорошо держалась после того, как вы отравили Тойсмита. Сенека чувствует себя идиотом. Он сделал всю грязную работу за президента, устранил министра, который впал в немилость еще летом и так и не нашел способа доказать свою благонадежность. Столько нервов было потрачено зря… к счастью. Но для президента это дополнительный козырь — в случае чего можно будет прилюдно обвинить Сенеку в убийстве министра. Когда-нибудь это все закончится?.. Конечно, нет. — Я помогала ему поливать розы. — Может, организовать вам несколько клумб на террасе? Эвердин морщится, а потом внимательно смотрит на Сенеку. Как будто хочет что-то сказать, но не решается. «Да, надену лавандовые. Укладку сделаю у Нерона Окли. Тебе понравится» — Это Эффи? — спрашивает Эвердин с кровати. — Нет, — Сенека набирает ответ и выключает погоду на стекле окна. «Люблю сюрпризы в твоем исполнении. Укладкой не обойдемся?» «Терпение, господин Главный распорядитель. Люблю, спокойной ночи» «Спокойной ночи, дорогая» — Иногда мне хочется, чтобы они не приезжали, — тихо говорит Эвердин. — Президент знает лучше. Расслабьтесь, — Сенека ложится рядом с ней и открывает почту, чтобы перед сном просмотреть отчет из Распорядительского центра. — Вы правда в это верите? — Забирайте одеяло и спите, — отчет снова повествует об «успехах» Фуллона Гислена, о котором сейчас не хочется вспоминать. Приятное Сенека оставляет на понедельник. Он накидывает одеяло на Эвердин вместе с головой. В последнее мгновение он опять замечает ее взгляд. Сосредоточенный, задумчивый, с долей опасения и нерешительности. Кажется, она снова никак не решится что-то сказать. Лишь бы это не касалось сегодняшнего визита во дворец…