Рыжий, честный

В продолжении попойки Зевран участвовать не стал. Сел около двери с кувшином чистой воды, прикрыл глаза и сделал вид, что не замечает взглядов Лу: их можно было бы назвать отчаянными, если б сама Лу до такой степени не походила на мертвеца. Не на страховидло из тервинтерских руин, а на благопристойного антивского покойника, нарумяненного и с цветочками в руках. Правда, вместо цветочков был кубок, а вместо грима – вино, но дела это не меняло. Luce погасла. И снова заметил мертвечинку в радостной улыбке и скверну в победных тостах только он. И Морриган. Ведьма всегда была так же умна, как красива, и так же красива, как опасна. Можно было б сойтись, в постели она хороша. Вот только обманывать таких, как Ведьма Дебрей – себе дороже, а отдавать ей душу – самому б найти сначала, что отдавать. Тряпочный король держался неплохо для тряпочного короля. Пил в меру, травил солдатские анекдоты, хлопал по плечам рыцарей и рвался надрать задницу грязной ящерице. В конце концов, он воин, и неплохой. А этот трагический надлом бровей весьма хорош, делает из рыжего честного idiota почти личность. Ладно, и так личность. И хорош в постели. И королевская кровь видна – пройти по головам, это так благородно! Сука… И эта сука сделает все, что нужно. Не только короли умеют по головам. Под конец явился Эамон. Разумеется, после того, как Лу очень громко и радостно заявила: – Будет вам королева. Но сначала свадебный подарок, а что может быть лучшим подарком девушке, чем голова Архидемона? Правильно! Только коврик из его шкуры! Смерть ящерице! – Смерть Моровым гадам! – в тон Лу выкрикнул Лис, но так и не решился посмотреть ей в глаза. Соратнички поддержали нестройными воплями и грохотом кубков по столу. Даже Зевран отсалютовал кувшином из своего угла, представив, как чудно смотрелся бы у кровати Лу коврик из лисьей шкуры. Честной и рыжей. А на этом коврике – любовник, снимающий с ножки дамы бальную туфельку из драконьей кожи. Самая лучшая, самая тонкая кожа у Архидемона в подбрюшье. Не подрать бы всю, пока валить будем. Засмеявшись собственной висельной шутке, Зевран отсалютовал Эамону: тот как раз толкал очередную патриотическую речь, и смерил наглую ушастую тварь уничтожающим взглядом. Ну-ну. Думаешь, если Luce погасла, ты победил? Думаешь, ты, puzza, опаснее Матки и Архидемона? Хоть и воняешь еще сквернее, но убить тебя – миг. В глазах Эамона мелькнуло опасение, и Зевран обругал себя: надо быть осторожнее. После того, как он уронил Логейна на Собрании Земель, старый puzza не поверит, что Лу таскает с собой смазливого эльфа вместо канарейки. И вообще пора валить отсюда и заняться делом. Свалить так быстро, как хотелось, не вышло. Какой-то воняющий перегаром рыцарь, ходивший отлить в ближнюю кадку с оливой, перегородил дверь. – Скучаешь, милашка? – пьяно ухмыльнувшись, схватил Зеврана за задницу. – Vai a cagare, – ласково ответил Зев и скрутил idiota яйца. Слегка, без травм. Им же завтра сражаться плечом к плечу. Тот охнул, протрезвел и отступил. Без звука позволил вынуть из своих рук бутыль антиванского бренди, и вроде даже извинился, благородно так, с уважением. А Зев мимолетно пожалел: если сэра рыцаря выколупать из панциря, помыть, залить перегар свежим бренди – можно трахнуть. Сколько еще изображать из себя целку? Что он, Лис? Merda! И, представляя сэра рыцаря без панциря, – отчего-то фигурой и рыжиной тот упорно походил на их величество, и лучше всего смотрелся в позиции «носом в пол, руки за голову», – добрел до своей комнаты. Сбросил перевязи и доспех, вынул из ножен подаренные Лу клинки, погладил морозно светящиеся, исчерченные рунами лезвия. Усмехнулся, вспомнив, как она ругалась с Лисом: тот ни в какую не желал отдавать какому-то ощипанному Ворону с боем добытые в Остагаре меч отца и кинжал Дункана. Но поныл немножко – и согласился, что таким клинкам не место в обозе, а для воина-щитовика все равно ничего лучше Звездного Клыка нет и не будет. Сегодня меч Меррика Тейрина уже послужил его сыну, во благо или нет, не суть. А для ночного дела лучше подойдут кинжалы. Старые вороньи кинжалы, без рун и без яда. Если только… Покопавшись в шкатулке со склянками, Зевран вынул одну, открыл, вдохнул тонкий аромат иланг-иланга и усмехнулся. То, что надо! Секретное оружие Ворона из антиванского борделя. Ха-ха. Вторую баночку, серебряную, он закрепил в поясном кармашке. Как он забрался в комнату Лу, никто не заметил, даже «почетный караул», выставленный у ее дверей. Naturalmente, солдаты эрла стерегут Лу от воров и убийц, пробирающихся по карнизу за окном, а не от его лисьего величества, идущего напролом. Ха. В отсутствие Лу комнату заняли тени. Гобеленные дамы танцевали в отблесках свеч, в темных углах притаились сундуки. Жаровня у кровати светилась лавой – словно Лу взяла на память кусочек Глубинных троп. А на постели, застеленной пятнистым мехом, валялась ночная сорочка с кружевами, и за ширмой исходила ароматным паром бадья. Эамон покупает Лу привычной с детства роскошью? Merda эта роскошь по-ферелденски. Зев не удержался, погладил сорочку. Нежный лен, почти как ее кожа, только пахнет тряпкой. Отодвинув жаровню подальше в угол, на каменный пол, и поставив под кровать бутыль бренди, он привязал к ножке массивного стула тонкую веревку, скорее даже крепкую нить, уложил эту нить на ковер, скрыв ворсом, и вернулся к окну. Там, в разрывах туч, желтела луна, в приоткрытую створку вползали запах гари, городских стоков и герани, разгоняя затхлость давно не проветриваемой гостевой спальни. Эти герани остро напомнили Антиву: яркую, звонкую, прокаленную солнцем и просоленную морем, прекрасную куртизанку Антиву с немытыми ногами и полной охапкой цветов. Родную Антиву, в которую ему никогда не вернуться. Он тихо закрыл окно, прислушался и затаился в тени. Шаги казались знакомыми и чужими одновременно, словно Лу сама не могла понять, она это или ее призрак. – Доброй ночи, тейрна Кусланд, – пробасил один из стражников. – Вон, – уронила Лу. Тяжело уронила, Зев на их месте убрался бы подальше. Но стража эрла не нюхала скверны Мертвых Рвов. – Простите, миледи, но эрл велел… Следом послышался шелест вынимаемого из ножен клинка и, всего миг спустя – топот. Зев покачал головой и взвесил на ладони первый кинжал. Лу, как ты предсказуема! Убийце не надо убирать стражу у твоих дверей, ты делаешь это сама. Ты и зарежешься сама, да, mia Luce? И стража твоя с места не сдвинется, если услышит, что тебя убивают. Им же не приказали проверять, что делает благородная тейрна с мебелью. Он дождался, когда она закроет за собой дверь, скинет перевязи с клинками, а следом и куртку: кожа высшего дракона, сам снимал, сам торговался с мастером Вейдом за два доспеха. Второй сейчас мирно почивал в его собственном сундуке. Мгновенье Зевран полюбовался, как изящно она избавляется от сапог, взъерошивает рукой волосы и поднимает подол сорочки. И метнул кинжал ей в горло. Свист клинка слился с тихим проклятьем, грохотом упавшей ширмы и ударом тела об пол. Задел или нет, Зевран размышлял, скатываясь с подоконника и уворачиваясь от летящей в голову вазы. Зазвенело стекло – и наступила тишина. Один удар сердца, второй – она что, не дышит? Что-то внутри дрогнуло, оборвалось… «Тс-с! Лу так просто не возьмешь», – разочаровал, а может, обрадовал себя Зев и дернул за лежащую на ковре нить. Стул шевельнулся, скрипнул по полу, и тут же Зевран бросился на смутную тень у кровати. Быструю, опасную и живую… merda! Лезвие скользнуло по уху, задев мочку. Лу отскочила – и оба замерли в двух шагах друг от друга. Ухмыльнувшись, – в точности как баннам на Собрании, – Зевран шагнул вперед и вправо. Лу ответила такой же змеиной улыбочкой, слизнула с вороньего клинка темную каплю и тоже шагнула. Молча. И на обманный финт ответила финтом – как он учил, даже лучше. И почти смогла уйти в тень, почти достала его – все почти. Неудача за неудачей. Порез за порезом: плечо, грудь, запястье, щека, снова щека… Она молча схватилась за скулу, на которой вздулась третья полоса – отражением зеврановой татуировки. – Зачем, Зев? – наконец, спросила она. Он презрительно дернул ухом. – Зачем Вороны летают? – и упал, выходя из ее поля зрения. Она резко развернулась, посмотрела почти туда, где он был. Но почти не считается. – Помнишь, ты обещала со мной поиграть? – ровно спросил он с подоконника, изображая чистку ногтей кинжалом. – Ты много чего мне обещала. – Я выполнила свои обещания. – Она остановилась посреди комнаты, опустив кинжал. По щеке ее текла кровь: чуть перестарался с глубиной царапин. – Ты жив, Вороны больше не охотятся за тобой. – Ты обещала победу над Мором и место за твоим троном, миледи Кусланд. Она вздрогнула, услышав свое имя – от него. В первый раз, да, Luce? И тебе все еще может быть больно. Это хорошо. – Если ты убьешь меня сейчас, побеждать Мор будет некому. А место за троном ты все равно получишь. Королям всегда нужны убийцы. Зев с преувеличенным вниманием осмотрел безупречно чистые ногти и покачал головой. – Ты блефуешь, Зевран Ара… – не закончив фразы, не меняя дыхания, она метнула нож. На опережение. Но чуть опоздала. Совсем чуть. И оказалась безоружной, носом в пятнистый мех, руки над головой – обе кисти в его ладони. – Уверена, миледи Кусланд? – шепнул он в мокрые пряди на затылке, вдохнул терпкий, солоноватый запах пота и раздвинул коленом ее ноги. – А ты мокрая. Лу дернулась, задушено прошипела что-то похожее на merda и попыталась укусить его за руку, одновременно лягнув в колено. Зевран рассмеялся и шлепнул по оголившемуся бедру. Увесисто шлепнул – Лу вздрогнула и снова зашипела. Несколько мгновений он ждал, будет она просить, угрожать, хоть что-нибудь? Не дождавшись ничего, кроме обманчиво расслабившихся рук, распустил завязку на штанах и ткнулся во влажные завитки. Лу дрогнула, задышала чаще, но снова расслабила мышцы и притворилась бревном. Бессовестно горячим, мокрым и пахнущим женщиной бревном. – Миледи, мне скучно. Извольте вырываться, ругаться и звать стражу, – со всей светской холодностью потребовал он и слизнул кровь с ее скулы. – Vattene, – тем же тоном ответила Лу. – Как невоспитанно, миледи, – усмехнулся он и подвигался, едва задевая членом истекающие соком губы. – Мне придется развлекаться самому? Она промолчала, лишь чуть напрягся загривок под его губами. – От вас, миледи, никакого толку. Хотя… – Он влез рукой в нее, потер, прислушиваясь к ее рваному дыханию, и сунул мокрый палец между ягодиц, сразу на всю длину. Лу сжалась, задергалась под ним, что-то сдавленно шипя. – Вы что-то сказали, миледи? – Прекрати! – М… отчего же, миледи? Вам же нравится, когда вас имеют во все места. Или мало публики? Вас возбуждает Собрание Земель, не так ли? И кувалду их величества вы предпочитаете лизать, когда вас inculo старый puzza… Конечно, это куда приятнее, чем надеть корону. – Зев, не надо, пожалуйста! Голос сорвался, она всхлипнула. Зевран встряхнул головой, выгоняя вязкий туман. – Ах, Лис, если ты… в самом деле этого хочешь, – передразнил он, втиснул второй палец и продолжил скользким баском: – Да, дорогая. Я буду иметь тебя всегда. Ты посадила меня на трон, осталась мелочь… принести нам голову Архидемона, на подарок нашей невесте. – Он задвигал пальцами, едва сдерживаясь, чтобы не войти членом. Голова кружилась, он уже слабо понимал, что делает, а главное – зачем. – А потом наше величество… так и быть… отымеет вас в зад во благо родины. Если, naturalmente, миледи сама не догадается… сдохнуть под Архидемоном. Лу больше не шипела и не вырывалась. Даже не плакала. Только вздрагивала от боли: смазка стерлась, он драл ее всухую, с кровью, вцепившись зубами свое предплечье, зажмурившись… И почти отпустив ее руки. Ну же, mia luce! Опомнись! Che cazzo ты позволяешь?! – Хоу был прав, – сглотнув свою кровь, насмешливо процедил Зевран. – Из Кусландов не получаются даже толковые putana. Огонька не… Договорить он не успел. Лу вывернулась из-под него и набросилась, как бешеный оборотень. Она кусалась, пыталась ткнуть в глаз, метила в пах, и, задыхаясь, поносила его на всех языках Тедаса. Он сопротивлялся молча, стараясь сохранить в целости хотя бы глаза и пальцы, и опасаясь ненароком придушить Лу. Ждал, когда же она выдохнется или поймет, что он больше не пытается ее убить. Или – он слишком далеко зашел? Forse. Quale sarà, non passerà. Довольно было чуть поддаться, чтобы она свалила его на пол, от души приложив затылком. Он даже не успел подумать: все что ли? Вспышка, темнота… и когда-то это уже было. Он – связан, распят на полу (в прошлый раз была очаровательно грязная и мокрая лужайка), горло холодит что-то острое. Отчаянно ломит затылок, перед глазами пляшут цветные тошные пятна – сотрясение кости, которая между ушей. Зато его оседлало горячее, живое, хрипло дышащее тело. Злое, как тысяча Архидемонов, и лезвие уже прорезало кожу… Cazzarola. Он еще жив. Во второй раз. Везунчик, что ни говори! Стряхнув с ресниц цветные пятна, – странно мокрые пятна, – он глянул Лу в глаза и, наконец, позволил маске sporco bastardo стечь с лица. Она злилась, о, как она злилась! Волосы дыбом, крылья носа раздуваются, глаза светятся алым – это от скверны, si? Вся в крови, слезах, mia luce… И так хочет… убить? Или просто хочет? Зевран улыбнулся и предложил: – Бей, mia luce. Не стесняйся. Лу закусила губу, провела лезвием плашмя по его шее, не отрывая взгляда от его глаз. Когда лезвие остановилось в ямке между ключиц, она пошевелилась… – Fottimi, – выдохнул он, подаваясь бедрами вверх. – Или убей уже! – Ненавижу, – всхлипнула она, с размаху залепляя ему пощечину и насаживаясь на cazzo. Что было дальше, Зевран помнил плохо. Лихорадочные толчки, прыгающие тени на стене, боль в разбитых губах, слитный рык на два голоса… Кажется, потом он поил ее бренди, рот в рот, промывал раны тем же бренди и мазал целебным зельем, а она шипела, обзывала его ушастым merda, кусала и целовала, и терлась об него, и обиженно шептала: никто не смеет с ней так, так нельзя… – Отомсти, – предложил он, долизав последние капли бренди с ее живота. Она рассмеялась, хрипло и низко. – И отомщу. Глаза ее засветились алой скверной. Mia luce… – Не верю. Он нащупал ее перемазанные зельем пальцы, сжал ладонь. Неужели решится? Luce снова засмеялась, схватила его за руки и одним змеиным движением выскользнула, ткнула его лицом в мех, а руки скрестила над головой и связала какой-то тряпкой. Крепко связала. Зевран чуть не заорал от жаркой судороги предвкушения, выгнулся, позволил ей коленом раздвинуть его ноги. От боли он зашипел. Luce не церемонилась, а его слишком давно никто не брал. – Не веришь? – бешеным гарлоком прорычала она. Боль прошила до самого горла. Задохнувшись, он выгнулся, рванулся – прочь, и тут же навстречу ее руке, судорожно сжимающим его ногу бедрам… – Luce… – выдохнул он. – Ты. Принадлежишь. Мне. Слово – толчок, слово – боль… Слово – наслаждение… – Тебе. Тело вспомнило, приняло ее ласку, тело требовало продолжения, стонало и дрожало, и не заметило, когда Luce перевернула его… Кажется, он все же орал. Что-то вроде «еще, mi`amore!» А может, это была ее реплика, он не различал. И кто из них разорвал зубам клятую тряпку, он не помнил, и кто кого свалил с кровати, и кто запустил в заскрипевшую дверь бутылкой, сопроводив ее кратким «vattene!» Это было сумасшествие. И вылечиваться от него Зевран не желал. Никогда. – Mai? – переспросила Лу откуда-то из его подмышки, и Зевран вдруг понял, что за окном светает. – Может, отложим урок антиванского и поспим, mia luce? Он осторожно провел ладонью по ее скуле, ожидая дрожи, шипения, пощечины… Va bene. Заживляющий бальзам подействовал. Бренди для ран и внутрь – тоже. И Лу не сердится. Grande! – Гарлокам плевать, luce, чем мы занимались ночью. Они жрать хотят. – Я тоже, – усмехнулась Лу и укусила его за палец. – А все, что мне принесли, ты, сволочь ушастая, помял и разбил. И окно разбил. – М… ты хочешь меня наказать, Luce? – Он потерся носом о ее макушку и слегка сжал уютно умостившуюся в ладони грудь. – Еще? – Обойдешься, дитя борделя. Я есть хочу. Зев! – Она вывернулась из-под руки, ухватила его за косичку и требовательно заглянула в глаза. – Ты… – Больше так не буду, mia luce. Честное воронье. Несколько мгновений она смотрела на него, как на недорезанного гарлока, потом губы ее дрогнули, коснулись его губ – мягко, без страсти. – Спасибо тебе, Зев. – Мне тоже было хорошо. – Он пожал плечами. – И я голоден, как огр! Или как Огрен, un`cazzo. Последние слова он буркнул, заворачиваясь в пятнистый мех с ее постели: его рубаха пошла то ли на веревки, то ли на салфетки, надевать ее сорочку с кружевами он посчитал преждевременным, а найти что-то из алистеровых тряпок в ее сундуке просто не хотел. – Жареный наг сгодится, – нежно-нежно проворковала Лу и погладила его по бедру пальчиками ноги. – Слушаюсь и повинуюсь, mia luce. Отвесив поклон а-ля вышколенный тервинтерский раб, он побежал на кухню. Вприпрыжку, как мальчишка. В голове вертелась какая-то песенка, мятые со сна служанки казались красотками, храпящий и вонючий рыцарь, развалившийся поперек коридора – любимым братом по оружию. А с кухни завлекательно пахло свежим хлебом и жареным мясом. Добежал Зев ровно до порога и замер, сжав косяк и не в силах оторвать взгляда от рыжей головы, склонившейся над кружкой. Рядом стоял кувшин, на блюде остывал жареный наг с оторванной ногой. Единственный на всей кухне жареный наг. Merda! А величество изволят тосковать и заодно напиваться перед боем. Еще раз merda. – Ой, простите, сэр, – пискнуло что-то позади. Зев посторонился, пропуская служаночку с корзиной битой птицы, и забыл о ней, как и о старательно обходящих дальний стол поварятах. Алистер поднял красные и совершенно трезвые глаза, оглядел Зева – узнал пятнистый мех, bastardo? Засосы разглядел? – и, скривив губы в ухмылке, приветственно поднял кружку. Лисья тоска пополам с жаждой убийства, плескавшаяся вровень с краями, будила внутри что-то звериное, неподобающее настоящему Ворону, но Зеву было плевать. И на Ферелден – плевать. И на всю стражу Эамона. Только дернись, только дай повод, сука… Он тоже оскалился в улыбке, ощупал взглядом Лиса – нет, ни одного ножа, величество изволит жрать руками, – отлип от косяка и направился к нагу. Не отрывая взгляда от лисьих полубезумных глаз, подхватил блюдо одной рукой. Отступил. – Обидишь ее, убью, – беззвучно, но очень внятно сказал Лис. – Чья бы корова хрюкала, – так же беззвучно ответил Зев, отступая еще на пару шагов. Лис дернул ртом, словно хотел что-то сказать, сглотнул – и опустил глаза, сгорбился. Сдался. Merda. А Зев вдруг вспомнил Ciambell`у из родного борделя. Как она говорила? Un'altra sconfitta peggiore vittoria? Иная победа хуже поражения…