Рыжий, честный

Полгода тому назад Все бордели мира пахнут одинаково: сладкие благовония, горький пот. Запах, привычный с рождения. В денеримской Жемчужине к тому же пахло псиной, национальная особенность Ферелдена, и смертью – этот запах он принес с собой. Запах смерти и запах бегства. К последнему заданию Зевран готовился тщательнее, чем к любому другому. Собрал все слухи, налюбовался портретами с листовок – мутными, страшными, ничуть не похоже на королевского bastardo и юную леди; наверняка врет заказчик, что bastardo фальшивый, но кого это волнует? Проследил маршрут объектов от Остагара через лес Бресилиан и зигзагами к Денериму, рассчитал место встречи. Нанял десяток самых отпетых мерзавцев во всей столице. Лучший Ворон Антивы должен уйти красиво, non è vero? Завтра утром его ждет западный тракт и удобный лесок на развилке – банда Серых Стражей не пройдет мимо. Глотнув еще бренди из почти полного бокала, Зев рассмеялся. Никто из Воронов не взял заказа от регента Ферелдена. Очень выгодного заказа. Только несколько неприличного: даже в Антиве, не задетой четвертым Мором, убийство Серых Стражей считается дурным тоном. А уж в Ферелдене, со всеми этими слухами о разоренных гарлоками деревнях, с убитым моровой ордой королем – и вовсе. Cazzo. Ему ли заботиться о приличиях? Зато Стражи выжили под Остагаром и уже три месяца натягивают нос регенту, значит, чего-то стоят. – Эй, малыш, скучаешь? – послышалось сзади. В нос шибануло резкими орлейскими духами, на плечо легла ухоженная, в дорогих кольцах рука. Дамочке лет сорок, судя по коже. – Нехорошо пить в одиночестве. Мгновение поколебавшись, Зевран повел плечом, скидывая руку. – Простите, миледи, – тут же рядом с дамочкой заворковала Санга, бордельмаман. – Вон те мальчики будут счастливы составить вам компанию. Снова глотнув бренди, Зев отставил бокал и оглядел общий зал, сделанный под таверну. На возвышении, освещенном магическими шарами, лениво извивалась полуголая puttana. В ритм расстроенной мандолине она не попадала, но кого это волнует? Десяток девиц разной степени потрепанности, пяток мальчишек и двое macho, сидя за столиками и на диванчиках, принимали заученные позы, а с полдюжины клиентов бродили по залу, выбирая развлечение на ночь. Какой-то служивый уже нашел, на кого спустить жалованье, и лапал за сиськи уныло повизгивающую девицу. Merda этот Ферелден! И регент merda. И он сам – никто, пустое место. Niente. А кем еще может быть эльф, рожденный шлюхой и воспитанный шлюхами? Он отрабатывал кормежку с пяти лет. Красивенький мальчик, волосы беленькие, глазки желтенькие, гибкий, послушный, сосать умеет, стонет сладко. Brasca. В восемь его купили Вороны. Могущественные, знаменитые на весь Тедас, смертоносные Вороны. Научили убивать и сосать еще лучше – убить расслабленного клиента проще, non è vero? И подобраться к клиенту просто, кто ж боится puttana. Каким же он был idiota, когда гордился собой, настоящим Вороном, радовался вседозволенности, благосклонности шлюх и милостиво кинутым Гильдмастером монетам. Наверное, это лучше, чем сдохнуть в борделе к пятнадцати. А может, и не лучше. Все равно – niente. И хватит уже перебирать! Переборчивые puttana ложатся спать голодными. Он поднял бокал, глянул в смутное черно-золотое пятно отражения, фыркнул: che cazzo нарисовал эту маску? Разве что для полноты образа? Все равно никто в Денериме не знает его в лицо, да и неважно это уже. Ничего не важно. И кем будет следующая клиентка, или клиент – тем более. Отдашься вшивому матросу и получишь удовольствие, niente. – Riposa in pace, Zevran! За неимением собутыльника Зев отсалютовал открывающейся двери и выпил до дна. Только снова потянувшись к бутылке, он заметил женщину, одетую как наемница – и осторожно поставил бутылку обратно, разжал пальцы, не надо бить стекло, не сейчас. – Ринна? – шепнул он. Вместе со вкусом ее имени нахлынули воспоминания. Впервые он увидел ее после учебки, когда мастер Тальесин выбрал только прошедшего посвящение Ворона в свою ячейку, «перо». Смуглая, тонкая и резкая, как хлыст, эльфа встретила новенького улыбкой и мастерской подсечкой. Зевран ответил перекатом, броском через плечо и улыбкой, взглядом в глаза – дивные, цвета молодой листвы, глаза. Позволил ей выскользнуть из-под себя и оказаться сверху, но перехватил занесенную для удара руку, поцеловал. Она оценила. К приходу мастера младший Ворон уже занимал соседнюю с Ринной койку в маленькой казарме. А через полгода они уже спали в комнате мастера: сам Тальесин, Ринна и Зевран. Остальной молодняк так и не стал чем-то большим, чем расходный материал. Эльфы, люди – они приходили, а через некоторое время погибали. Птичий век короток, пожимал плечами Тальесин, приказывая выбрасить в канаву оставшиеся после очередного неудачника тряпки. Они были вместе пять лет. Немыслимый срок для Воронов. Они стали лучшими – самое маленькое перо, самый молодой мастер, готовый претендовать на свое крыло. Они возгордились. Все. Но Зевран – особенно. Полез, куда и не всякому Гильдмастеру можно заглядывать. Благополучно унес ноги – и возомнил себя равным Мастеру. Глупец. Он осознал всю меру своей глупости, когда умерла Ринна. Он сам позволил убить ее. Поверил в предательство, даже не выслушал. А ведь она бежала вместе с ним: из Антивы в провинцию, из провинции – в Ривейн, затем в Орлей… Ты – пустое место, niente? сказал орлейский Гильдмастер. Idiota. Как все стервятники, возомнившие себя орлами. А потом бежать стало некуда. Не потому что Ферелден – край света и задница мира, не потому что Мор. А потому что от пустоты в себе не убежишь. И мертвые не возвращаются. Ферелденская наемница даже не слишком походила на Ринну. Лишь вороные, неровно обрезанные пряди, парные клинки за спиной и походка, – плавная, смертоносная, завораживающе прекрасная, – будили внутри что-то болезненное, восхитительно живое. Ростом она была выше Ринны, человек, а не эльфийка. Лицо скрывал черный шелк: полумаска, в таких посещают антиванские бордели принцы крови и жены магнатов. Эта… эта могла быть королевой. Или тервинтерской магистрой. Или Гильдмастером Воронов. Или седьмой дочерью мелкого дворянчика. Qual è la differenza? Бордельмаман подскочила к королеве, едва та сделала три шага. – Что угодно миледи? – растеклась патокой Санга. – Бренди. Нет, это не дочь мелкого дворянчика, скорее Гильдмастер. Таким голосом можно держать за яйца целую стаю Воронов. Или одного Ворона. Не дожидаясь, пока puttana поделят новую клиентку, Зевран схватил ополовиненную бутыль и… остался на месте. Судьба выбирает сама. Она выбрала. Отмахнулась от напомаженного macho, погладила по щеке и отправила вон рыжего эльфенка, дошла до дальнего темного угла, где сидел Зевран, и в растерянности остановилась. Посмотреть-то больше не на кого. Ах, королева, вы привыкли к роскоши? Извольте. Истинно антиванская роскошь сегодня к вашим услугам. Зев пошевелился, привлекая ее внимание. Поймал заинтересованный взгляд: в прорезях полумаски блеснуло алым отражением пламени. Он налил бренди в чистый бокал и, не вставая, жестом предложил ей. Кивнув, она присела к столику, выпила, не поморщившись, до дна – ферелденские королевы заставляют себя уважать. И протянула пустой за добавкой. Покачав головой, Зев поймал ее руку, согрел дыханием пальцы: холодные, на дворе промозглая ферелденская весна. Она пахла совсем не по-королевски. Никаких духов, лишь чистое тело, мята, железо и кровь. Ногти коротко острижены, ладони в мозолях от клинка, но пальцы тонкие, кожа запястья нежная. И держит руку правильно, привыкла, что целуют. Аристократка. Другая рука коснулась его щеки, провела по нарисованной линии. – Красиво. Никогда не видела таких. «Надо же, королеве нравится тевинтерская погребальная маска? – подумал он. – Редкостный вкус». Он поднял голову, заглянул в глаза, но в полумраке невозможно было понять, какого они цвета. Снова показалось, что светятся, словно угли мерцают… Qual è la differenza, Зев? Не глаза сегодня важны. И не разговоры. А она – пусть зовется Luce, в этой гребаной жизни так не хватает света. Улыбнулся, потерся о ее руку щекой. Наверняка выглядело жутковато, имперские магистры знают толк в смерти. А Luce снова провела пальцем вдоль какой-то линии, обрисовала бровь, тронула губы. Касания ее были неправильными, и смотрела она неправильно. Никто в здравом уме не будет любоваться бордельной шлюхой, пусть даже в красивой погребальной маске, non è vero? – И губы у тебя красивые. – У нее тоже были красивые губы, узкие, четкие, с родинкой на верхней. – Пойдем. Никто еще не звал его трахаться так. Так невинно. Возбуждающе. Dolcе. Она поднялась, потянула его за руку – он еле удержался, чтобы не подхватить ее за бедра, задрать подол и опрокинуть на стол… Спокойно. Сегодня имеют тебя, Зев, не забывай. И нет никакого подола, на ней штаны. И клинки. Luce! – Ваш бренди, миледи, – очень вовремя появилась Санга с подносом. – Благодарю. Не отпуская руки Зеврана, Luce забрала бутылку, недолго думая, всучила ему вместе с парой бокалов и повела прочь, в задние комнаты. Остановилась перед рядом дверей, обернулась. – Ну? Должно быть, подняла бровь. Жаль, за маской не видно, какие у нее брови. Зев махнул бутылью вправо, к дальней двери. И поймал дрожь ее пальцев. Сжал. Сам потащил в комнату, открыл дверь пинком, втолкнул ее внутрь, кинул бокалы и бутыль на кровать – и сам упал на колени, повинуясь толкнувшей в плечо ладони. Ремни, завязки, пряжки путались в пальцах, хотелось разорвать их, скорее добраться до кожи. Но он останавливал себя: быстро отыметь ее может любой plebeo. Правильно останавливал. Она пахла терпким соком, но была слишком напряжена для страсти. Зато на медленные, нежные прикосновения отзывалась, как лютня хорошему барду, вздыхала, прогибалась под его руками и подставляла губам обнаженные плечи, ключицы, запястья. Доспех она позволила отбросить в угол, а клинки бережно положила в изголовье: невольно Зев отметил, что клинки дорогие, много лучше доспеха. В одной сорочке, облизанная трепещущим светом свеч, Luce была дивно хороша. Не девчонка, лет под двадцать, крепкая грудь, сильные бедра. Только вела себя странно, словно боялась. Или словно никогда мужчина не снимал с нее сапоги, не вылизывал маленькие пальчики… – Щекотно, – пожаловалась она, вздрогнув. Зев выпустил изо рта напрягшийся пальчик и, взяв изящную стопу в ладони, потерся губами о щиколотку. Она снова вздрогнула, резко выдохнула. Потянулась рукой к его волосам, вцепилась – и прижимала к себе, пока он поднимался поцелуями к ее колену, и выше, по внутренней стороне затянутого в кожу бедра. Добраться до остро пахнущего женщиной местечка он не успел: Luce потянула его за волосы вверх, другой рукой неловко дернула завязку на его рубахе. Он вопросительно мурлыкнул. – Сними. Не отпуская так удобно устроившейся на его бедре ноги, он одной рукой стянул рубаху, позволил Luce полюбоваться собой, провести ладонью по груди, животу. Тонкая, слишком сильная для аристократки рука замерла на завязке штанов, едва держащихся на бедрах, и попыталась отдернуться. Он не дал. Поймал ртом ее губы, рукой – руку и положил ее ладонь на член, толкнулся. Она снова вздрогнула, что-то протестующе застонала… Brasca, ей же больно! Заставив себя разжать пальцы, он выпустил ее, скользнул ладонями под рубаху, по восхитительно нежной коже, поймал одной рукой грудь, другой помассировал ямочку на пояснице. От ее запаха сладко кружилась голова – слишком сильно кружилась, рано еще… Напоследок потершись бедрами, он осторожно оторвал от себя ее руки и отступил. Она потянулась было следом, но тут же остановилась, словно кто скомандовал отступление, чуть склонила голову, скривила губу – безумно захотелось сорвать с нее маску, увидеть глаза. Глупая, неужели она думает, что этот кусок шелка помешает ему ее найти? «Найти?! Pezzo di merda, ты бредишь, – оборвал себя Зев. – Все, что у тебя есть – эта ночь». Сев на постель, он потянулся за бутылкой. Бренди пролился в бокалы с тихим звоном. В сумраке он казался почти черным, густым, как смола. И пронзительно пах Антивой. К этому бренди надо персики, нежный сыр и острые маленькие пирожки. Но из закусок были только ее губы, пахнущие этим же бренди, ее пальцы… Дальше он постарался не думать. Целая ночь впереди, можно не спешить, non è vero? Ему нравилось, как она пила. Как небрежно поставила босую ногу на край кровати – дальше, чем удобно поймать. Как двигалось горло, как пальцы сжимали стекло. Как она улыбалась поверх бокала: наверное, ей казалось, что так улыбаются роковые женщины, а на деле… на деле ему хотелось согреть ее и защитить от всего мира. И прежде всего – от себя. – Чему ты смеешься? – спросила она, допив бренди. – Я такая забавная? – Ты… – Зев покачал головой. – Ты прекрасна. Горло перехватило, и вместо голоса получился шепот. Оно и к лучшему – почему-то не хотелось, чтобы она запомнила его шлюхой. Пусть будет puttana без лица и без голоса, только тело. Зато – лучшее, что только можно найти в этом песьем Денериме. Он отобрал у нее пустой бокал, составил все на сундук, задул свечу. Наощупь нашел Luce, снял клятый шелк, прошелся губами по бровям, скулам, чуть прикусил ее губу – и, следуя ртом за руками, принялся ее раздевать. В темноте дело пошло лучше, а может, помог бренди. Она больше не зажималась, сама трогала его с любопытством котенка. Опыта у нее было – точно не больше, чем у котенка. Но пахла Luce очень по-взрослому, и, забываясь, сжимала его чуть не до хруста костей. – Сломаешь, – усмехнулся он, оторвавшись от выступающей косточки. Она проворчала что-то невнятное, притянула его голову обратно к своему животу и сама закинула ногу ему на плечо. Вкусная, проклятье, какая она была вкусная! И как дергала за волосы, требуя еще, как стонала, почти рычала, кончая, и толкнула его на кровать, и обхватила ногами, и вскрикнула, когда он толкнулся внутрь… – Matto! – выдохнул он, замирая. В ответ послышалось требовательное: – Не смей останавливаться! Все десять когтей вцепились ему в задницу, зубы – в плечо. Она подалась всем телом навстречу, сжала его, и с глухим рыком Зевран вмялся в нее, до конца, до гулкой пустоты в голове, наполненной грохотом крови и ее блаженно-голодными стонами… Сколько раз она кончила, он не помнил, а может, просто разучился считать, как разучился думать и говорить. Он не мог бы в точности сказать, когда безумный голод переплавился в спокойную уверенность в том, что эта женщина создана для него, и она будет его. О том, что ждет его завтра, он тоже забыл, но кто бы не забыл? Когда под твоими губами бьется сердце, в одном с тобой ритме, в твоих руках расслабленно дышит сытая женщина, твоя женщина, все прочее неважно. А когда эта женщина лениво целует твою руку, просто потому что ей нравится… – М? – переспросил он: кажется, она что-то сказала. Что-то, кроме «еще, гарлок тебя дери!» – Ты не похож на… – она осеклась. Зев усмехнулся ей в макушку. Скромница, не может сказать «шлюха». – Ты тоже. Почему? – слова еле продирались сквозь пересохшую глотку. Вместо ответа Luce передернула плечами. – Твоим первым мужчиной мог бы стать принц, а не шлюха. – Принц? – она неожиданно горько рассмеялась. – О нет, принц не смог. Паршаара! В зад принца. – Обернувшись к Зеву, погладила его по щеке. – И все равно. Ты слишком хорош для этого места. – А для тебя? – выдохнул он в ее ладонь. Вместо ответа она потянулась к его губам, и он снова забыл ферелденский, антиванский, орлейский – и свое имя тоже. А потом за узким оконцем забрезжил свет. Ночь закончилась. – Ты спишь? – тихонько спросила она, согревая дыханием его висок. Зев промолчал: сплю, mia luce. Подождав несколько мгновений, смутная гибкая тень выскользнула из его рук, быстро оделась, застегнула перевязи и что-то положила на сундук: конечно, он подглядывал. Мог бы даже не прикрывать глаз ресницами, все равно в комнатах Жемчужины и в полдень – поздние сумерки. Обернется, не обернется? Нет, не обернулась, только остановилась в двери, – подсвеченным дрожащими огнями свеч силуэтом, – передернула плечами, задрала нос и сбежала. Гордая аристократка, pazza è la mia luce. Mia. На сундуке остались два золотых. Все, что у нее было с собой. На эти деньги она могла купить себе отличный долийский доспех, или хорошую лошадь, или жить три месяца. Brasca, Зев, ты дорого стоишь! Смех вышел слишком скрипучим. Надо, наконец, промочить горло и смыть клятый грим. Опрокинув в себя остатки бренди, – merda, теперь антиванский бренди всегда будет пахнуть ею! – Зев отмылся над бадейкой в углу, расчесал два десятка косичек, плотно увязанных в узел, чтоб ничто не отвлекало внимания «клиента» от погребальной маски. Надел привычный черненый доспех, сунул за пояс шелковую полумаску и два золотых. Подогнав перевязи с клинками, накинул поверх плащ с капюшоном. Вот теперь он был самим собой. Даже больше самим собой, чем вчера и чем последние полгода. – Кто она, Санга? – Тебе не надо этого знать. Бордельмаман отвернулась так зло, словно не получила золото ни за что. – Я все равно ее найду. Пожав плечами, он пошел прочь из пустого по утреннему времени борделя. – Лучше сдохни, – уловил он скорее мысль, чем шепот. Обернулся, поднял бровь. – Приходите еще, сэр, – пропела Санга и поклонилась. – Непременно, il mio dolce, – в тон ей ответил Зев и вышел в промозглую, серую, прекрасную ферелденскую весну.