Четыре демона Алеши Кузнецова

Мой родной город, январь 2008. Каждый день после школы я шёл к Шприцу и кололся у него. Если его не было дома, я ширялся с незнакомыми мне людьми в заброшенном доме недалеко от школы. Там собиралась достаточно большая компания пацанов примерно моего возраста. Они курили, смачно сплевывая через зубы, и передавали шприц по кругу. Меня приняли в их компанию после чисто символического вопроса: «ты чистый?» Быть чистым значило не болеть гепатитом или ВИЧ. Я был чистый, и общий шприц стал и моим тоже. Абсолютно равнодушно я закатывал рукав, затягивал жгут, удерживая концы зубами, и, получая мазохистское удовлетворение, втыкал в свою вену грязную иглу. Потом мы долго лежали на куче строительного мусора и ждали прихода. Я не помню имен тех, кто был там со мной. Все мальчишки казались мне одинаковыми, на одно лицо – грязные, оборванные, вечно с пятнами сажи на щеках. Как я умудрился заработать зависимость? От искры разгорается пламя – от первой дозы героина человек уже встает одной ногой в эйфорический капкан. После второго укола меня ещё не очень сильно ломало, ещё чувствовалось внеземное счастье; после пятого я чувствовал, что героин становится моей жизнью. Если я не мог достать дозу, я расплачивался судорогами, ломотой во всём теле и жуткой головной болью. Кто-то из наркоманов писал когда-то: в мозгу поселяется монстр, который требует: «дай, дай, дай». Так вот, это – чистая правда. Шприц сидел на героине уже почти пять лет. Высохший, высокий – он представлял собой скорее скелет, чем человека. - Лёшка, ты «винт» пробовал? – спрашивал он, дрожа и удерживая ладони между плотно сжатых коленях. – Не пробуй никогда! После него жрать три дня не хочешь, всё ходишь и ходишь… «Винт» - он человека враз выпивает. Не пробовал, Лёшка? И не пробуй. Я попробовал, и этого хватит, слышишь меня? Я только кивал, деловито затягивая жгут на многострадальной правой руке. Познакомился я со Шприцом совершенно случайно: он зашёл в тот самый дом, где мы собирались. - Ребята, шприц есть? – спросил он, усаживаясь между нами, поджимая ноги по-турецки и доставая дешёвые сигареты без фильтра. Я сразу доверчиво протянул ему общий, которым только что собрался кольнуться. - Не-не, не кипишуй, ребятёнок, - Шприц оттолкнул мою руку. - ВИЧ у меня, я последним буду. Выкиньте потом… машинку. Настоящего имени Шприца я так и не узнал. Во время приходов он становился очень разговорчивым, и так я понял, что учится он в Санкт-Петербурге, в художественной академии. Шприц даже показывал мне картины. На них были странные пейзажи в тёмно-зелёных тонах и синюшные обнажённые женщины. - Лёшка, ты только никому не говори, - шмыгал носом Шприц, - но я копии делаю иногда. И продаю хорошо. Я хороший художник, ты не думай. Тут у меня так, фигня фигней, всё стоящее давно загнано. - Погоди, а это что? – я вытащил за уголок альбомный лист, затерявшийся среди холстов. На нем была изображена самая красивая женщина, что я видел в жизни. На картинке, наспех нарисованной цветными карандашами, она была изображена обнаженной. У неё были тёмные волосы, распущенные по плечам, и длинные ресницы. Глаз я не видел – на рисунке женщина шла на зрителя, затаив усмешку в едва заметных ямочках на щеках. В опущенной руке она сжимала человеческую кожу, с которой капала кровь. Часть её волочилась сзади, оставляя красный след. В волосы женщины был вплетен птичий череп, из-под которого пробивались нежные матово-розовые цветы. Я не мог оторваться от разглядывания этого рисунка, он притягивал меня, как магнит. - Это моя одногруппница, ничего особенного. - Шприц выхватил у меня рисунок и запрятал его обратно. - А почему она с человеческой шкурой? - Потому что убивает она. Не физически, конечно, - пояснил он, увидев удивление на моем лице, - морально убивает. Почище героина. Забей. Я пожал плечами. Странно, но в скором приходе я видел её – она снимала с меня кожу, и от этого было щекотно и очень приятно. Каждый раз, когда я умирал, в моём теле взрывался новый фейерверк. Вообще, мне было всего двенадцать, когда я чуть не умер в первый раз по-настоящему. Это было в поезде «Санкт-Петербург – Анапа». Мы с мамой первый раз в моей жизни ехали к морю. В двенадцать я ещё был полон радостных надежд, и, мне казалось, что на пляже я сразу же встречу симпатичную девчонку, с которой здорово будет гулять и «по-взрослому» целоваться. С нами в одном вагоне ехали Саша и Юра. Саше было двадцать четыре года, у него были модные мелированные пятна в волосах и довольно распущенная мать в Питере, которая жила с тридцатипятилетним Юрой. Юрий был в меру бородат, смугл и ходил по вагону босиком. Он часто рассказывал, что учил играть в бильярд самого Михаила Круга. У Юры с Сашей на двоих было ровно две тысячи рублей, на которые они собирались две недели прожить на маяке в чудном городе Геленджик. Моя мама немедленно впечатлилась такими колоритными соседями. И, заметив, что они распивают уже третью бутылку водки, принялась проповедовать среди асоциального элемента нашего вагона здоровый образ физической и духовной жизни. Кончилось всё тем, что Саша с Юрой переместились в наше плацкартное отделение и продолжили пить у нас. Я же сидел у окна с бутылкой лимонада «Буратино» и смеялся анекдотам от наших новых соседей. Один из самых смешных анекдотов про судью пришёлся как раз на то мгновение, когда я пил лимонад. Сейчас я уже не помню, в чём была его «соль», но я засмеялся. Конечно, лимонад попал не в то горло, перекрыв мне доступ кислорода. Наверное, у меня должна была вся жизнь пролететь перед глазами, я должен был осознать свои ошибки, или что-то типа того. Но нет, я просто громко заикал, и, разевая рот, как рыба, стал медленно заваливаться за мамину спину. Мысль у меня крутилась одна: «какая это нелепая смерть». - Лёша, немедленно прекрати так смеяться, - строго сказала мама, пытаясь вернуть меня в вертикальное положение, схватив за шиворот. Мне хотелось сказать ей, что, вообще-то, я сейчас умру, но я не мог. Наконец, на помощь мне пришел кашель, и я выкашлял из себя проклятый лимонад. *** Я уже неделю пребывал в постоянном недодозье, потому что Рома куда-то исчез. Родители его не искали, аккуратно обходили в разговорах факт его существования, из чего я сделал вывод, что брат опять вляпался в какую-то околокриминальную аферу. Не рассчитывая на скорое возвращение Ромы, после школы я пошёл к Шприцу, думая разжиться дозой у него. Насчёт этого он был удивительно наивен для наркомана – угощал в долг, никогда не напоминая о деньгах. В городе про него говорили, что он – сынок влиятельных родителей, скатившийся исключительно по вине природного раздолбайства. Я бы не сказал, что у него водились лишние деньги – жил он в частном деревянном доме, доставшемся ему от какой-то бабки, у него не всегда были деньги даже на чай, а я частенько таскал ему сосиски из домашнего холодильника. К моему удивлению, на калитке Шприца висел огромный замок. Уже пару дней он говорил, что совсем забросил учебу, но хочет вернуться в институт. Пока его не отчислили. - Художникам легче. Наркотики дают вдохновение, - сказал он мне, блаженно прикрывая глаза в готовности упасть в героиновую бездну. Признаться, тогда я ему не поверил. В брошюрах с маминой работы было ясно написано: «героинщик не может учиться». Сам я теперь делал домашние задания от силы раз в неделю, а наизусть не заучивал вообще ничего. Тогда у меня ещё была хорошая зрительная память. Конечно, я необратимо скатывался на тройки, но меня это совсем не волновало. - Значит, дома нет, - пробормотал я, разворачиваясь. До дома я дошёл, ощущая нарастающую боль во всём теле. Что ж, пришлось перенести урок в музыкалке, где я занимался по классу фортепиано. Несмотря на то, что я абсолютно не любил фортепианную музыку, уроки я старался посещать регулярно – мне очень нравилась моя учительница. Помимо занятий музыкой, она часто вела со мной «взрослые разговоры за жизнь», и от этого я чувствовал себя нужным и очень-очень умным. Вообще, изначально я хотел учиться играть на гитаре, но преподаватель этого инструмента была достаточно нелюдимой женщиной и мне, новоприбывшему в музыкалку третьекласснику, внушала страх. - Что за херня? Кого там принесло? – пьяный Ромин голос из комнаты для меня был подобен ушату холодной воды. Я сразу взглянул на часы. Четверть пятого. Мама должна была прийти минимум через час. Надо было спасаться и побыстрее – выпив, Рома превращался в неуправляемого монстра. Попытка к бегству сорвалась – брат выглянул в прихожую. - Какого черта так рано, сучонок? – риторически спросил он, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. - В школе уроков мало было, - я шмыгнул носом и кинул в угол рюкзак. – Я домашку пойду делать. - Не пойдешь, - Рома хихикнул и, покачиваясь, прошёл мимо меня на кухню. Вздохнув, я как можно тише прокрался в свою комнату. К сожалению, на моей двери не было защелки. Разложив на столе учебники, я лёг на печально скрипнувшую кровать и свернулся калачиком. Меня здорово знобило. - Ломает? – сочувственно спросил Рома, обдавая меня запахом чего-то, похожего на портвейн. Морщась, я кивнул. У меня промелькнула слабая надежда, что Ромка поделится со мной чеком. - У меня есть кое-что охрененное, Лёш, - подмигнул мне брат и достал из кармана толстовки два шприца с абсолютно прозрачным содержимым. – Это «стекло», представляешь? Я достал… по дешёвке, - прошептал Рома, наклоняясь ближе к моему лицу. «Стеклом» обычно называли чистый, фабричный наркотик. Я даже догадывался, как его достал Рома – скорее всего, он купил его у медсестер нашей городской больницы. Они часто приторговывали списанной наркотой. Ширнуться счастьем чистейшей воды я давно хотел, поэтому смотрел на шприц, не моргая. Через минут десять я был уже на седьмом небе. Я лежал на кровати и чувствовал, как сердце вот-вот выпорхнет из груди. Внезапная Ромина доброта меня приятно удивила. Я качался на волнах счастья, выныривая, чтобы запечатлеть в памяти: Ромина рука у меня на животе, не бьёт – просто лежит, моя голова на плече у брата – и мне удобно вот так, в полуобнимку. Очередная вспышка сознания – брат целует меня в макушку и прижимает одной рукой к себе ближе. Ещё вспышка – я почему-то лежу на полу, по мне ползают змеи, и меня некому защищать. Перед глазами разорвался огромный красно-бордовый шар. Это я знал, это уже было. Огромный красный шар означал, что доза мне чуть-чуть великовата. Сердце лихорадочно скручивалось в неловком прыжке. Тоже не впервой – на фоне постоянного недодоза каждый укол заставлял меня умирать от счастья. Миллионы звёзд упали откуда-то с потолка, а потом меня оглушила боль – и я осознал, что по-прежнему лежал на полу, адски болело солнечное сплетение, и мне нечем было дышать. - Твою мать! Ты живой? – спросил ударивший меня брат. – Я реально подумал, что ты, идиот, вздумал двинуть коней. - Ром, всё хорошо, правда, - еле выговорил я, все ещё хватая воздух ртом и нелепо подергиваясь. - Иди на кровать тогда, чучело, - миролюбиво предложил брат, протягивая мне руку. Я молча покачал головой. Мне адски хотелось есть. На кухонном столе стояла недопитая бутылка виски. Поморщившись, я поставил её в холодильник. Эйфория слетела с меня окончательно, теперь я был способен трезво мыслить. Мне очень хотелось заняться чем-нибудь вроде приготовления домашнего задания, но я знал, что этот благородный порыв скоро пройдет, оставив место лишь безболевой апатии, которая продлиться, дай бог, до следующего утра. Порывшись в холодильнике, я нашёл сосиски. От их вида мой рот наполнился слюной. После приходов у меня был поистине зверский аппетит. Поедая сосиску, я не заметил, как толкнул локтем, стоящую на столе кружку Случилось страшное: она покрутилась на ребре около края стола, замерла на мгновение… и рухнула на пол, рассыпавшись на кучу осколков. Это была Ромина кружка. - Сукин ты сын, идиота кусок! Пидорас долбанный! – брат возник передо мной как будто из ниоткуда. – Это была моя кружка, придурок! Первый же удар в ухо привычно снёс меня с ног. Я рухнул коленями прямо на осколки. В голове звенело. - Ну-ка иди сюда, падла, - Рома крепко ухватил меня за волосы на затылке и потянул вверх. Крепко стоять я не мог даже на коленях. Наверное, тогда я получил сотрясение мозга. Чтобы ровно встать на колени, мне пришлось обхватить брата за бедра. - В глаза мне смотри, идиот, - я послушно поднял глаза. Мой подбородок был прижат к паху Ромы, а руки сомкнулись где-то сзади, схватившись за джинсы. Подбородком я ощущал твердый член брата. Потом я понял, что приходы давали ему вот такой эффект. Но тогда я ничего не знал. Рома слегка нагнулся ко мне и нашарил на столе нож. - Эту кружку мне подарила Света, - зловеще сообщил он, проводя кончиком ножа за моим ухом. Кто такая эта Света, я не знал. Мне абсолютно не было страшно. Мне хотелось, чтобы он зарезал меня и тем самым прекратил мои мучения. Но Рома считал иначе. Оттянув мою голову за волосы немного назад, так, что мне приходилось смотреть прямо ему в глаза, он задержал нож у моего горла. - Убирай осколки, идиот, - тихо сказал он, отталкивая меня. Только Ромины джинсы помогли мне не упасть. Отстранившись и пощупав ушибленное ухо, я стал поднимать осколки, собирая их в ладонь. Роса уселся на диванчик напротив меня и отхлебнул виски. - Ты – редкостный дебил, - сообщил он мне. – И ты должен извиниться. Судя по блеску, появившемуся в Роминых глазах, на ум ему пришла очередная абсолютно безумная идея. - Извини меня. Я не хотел разбить твою кружку, - выговорил я, надеясь, что теперь-то он отстанет. - Так не пойдет. Отсосёшь? Я не понимал, о чем речь, пока не услышал, как открывается молния на его брюках. - Пошёл ты, - беззлобно сказал я, продолжая собирать осколки. У меня не осталось сил с ним спорить. Вся моя воля уходила в героин. Брат наклонился вперед и схватил меня за воротник рубашки. - Я тебя зарежу тут, а потом вывезу в лес. И закопаю. Никто тебя не найдёт, - прошипел он, подтаскивая меня к себе. - Пошел ты нахер, педик чертов, - сквозь зубы процедил я, очень стараясь придать своему лицу решимость и злобу. Рома рассмеялся и подтащил меня ближе. Я упёрся руками в его колени и попытался встать, но брат приставил мне к горлу нож. - Или ты сосёшь, или подохнешь тут, - тихо сказал он. - Убей, мне всё равно, - смотря ему в глаза, сказал я. И тут же получил такую пощечину, что в глазах у меня потемнело, а ноги перестали меня держать. Резкая боль обожгла мою шею где-то справа. Что-то теплое потекло вниз, к воротнику. Кажется, я на секунду потерял сознание. Когда я очнулся, брат крепко держал меня за волосы. - Всё ещё хочешь умереть, идиота кусок? - Нет, - я знал, что эта битва мною проиграна с разгромным счётом. Этой ночью я долго рыдал в подушку, стараясь, чтобы мама за стенкой ничего не слышала. Мне было очень жаль себя и свою жизнь, проданную за наркоту.