Четыре демона Алеши Кузнецова

Мой родной город, осень 1999г. Рома стоял в коридоре нашей старой двухкомнатной квартиры и затравленно озирался по сторонам. Раздеваться он не спешил – грелся в нашем печном тепле, не снимая старого грязно-зеленого пальто, как будто нарочно подобранного в один цвет со смешной шапкой с девчачьим помпоном. Он выглядел тогда, как мальчик из детства моей мамы. Наверное, поэтому я тихонько хихикал за маминой спиной, заинтересованно посматривая на появившегося из ниоткуда старшего брата. Таким я запомню его навсегда: Ромка был взъерошен, как воробей, и ежеминутно шмыгал носом, изредка вытирая его рукавом. Тогда ему было лет одиннадцать, а мне, соответственно, только исполнялось шесть. – Холодно на улице? – тихо спросила мама, так и оставшаяся стоять в начале нашего длинного коридора, вдоль которого висели верёвки для просушки белья. Когда-то она вешала там мои мокрые пеленки и очень переживала о том, не слишком ли часто я писаю. Рома молчал, переминаясь с ноги на ногу, и я почему-то подумал о том, что неплохо было бы его поцеловать. Его вид вызвал у меня острый приступ жалости и заботы. Возможно, дело было не в благородных порывах: тем летом я уже целовался с соседским мальчиком. Мальчика звали Лёня, и он был всего лишь на полгода младше, чем я. Не могу вспомнить, с чего всё началось, но отчётливо представляется, как Лёня лежит на двуспальной кровати моих родителей, я же восседаю на его бедрах. Периодически он приподнимается, и мы жарко, «по-взрослому», целуемся, ощущая неприятный вкус языков друг друга. Что делать там, на Лёнькиных бедрах, я не знал, поэтому, жутко стесняясь, спросил это у него. – Ты сейчас сверху, значит, ты – мужчина. Делай, что хочешь, – бесстыже глядя мне в глаза, прошептал Лёня. Таких глаз я больше не видел никогда: блядски-голубых, светлых, огромных. То, что он мне тогда сказал, навсегда врезалось в мою память. К сожалению, к осени наша дружба с Лёней совсем расстроилась: на него огромное влияние оказывала старшая сестра, известная всем своими капризами и поведением в стиле «дружу-не дружу». И вот теперь я смотрел на Рому – высокого, нескладного – и думал о том, хорошо ли он целуется. Ведь он был уже таким взрослым! Если бы я знал тогда, что этот жалкий подросток превратится в мои личные девять кругов ада! Откуда взялся в нашей семье Рома, я не знаю до сих пор. Наиболее вероятной мне кажется версия, что мама увидела его в одной из неблагополучных семей, с которыми часто сталкивалась на работе и пригласила заходить к нам. Иначе я ничем не могу объяснить тот факт, что Рома мог исчезнуть дней на пять, а моя чересчур заботливая мать не бросалась на поиски. Правда, большую часть времени он всё равно проводил в колонии для несовершеннолетних: он вытаскивал кошельки из карманов прохожих, грабил с друзьями ларьки, собирал «дань» с первоклашек нашей с ним школы. Мама всё терпела молча и только иногда плакала на кухне, когда Ромку в очередной раз забирали милиционеры. Меня Рома поначалу старался не замечать. Переодевшись в новую одежду, он изменил и свое поведение, стал более развязным и дерзким. Обращался он ко мне не иначе, как «ботаник» или «очкарик». У меня с самого детства было плохое зрение, и я уже тогда, в шесть лет, впервые надел очки. О том, что меня самого усыновили, я узнал примерно в то же время. Во время очередной ссоры с Лёнькой тот обозвал меня «детдомовским», и во мне зародилось подозрение. Если учесть, что мой отец как раз работал тогда в детском доме, мои сомнения не были лишены оснований Вернувшись с прогулки, я напрямую спросил маму, родной ли я ей сын. Странно, но мать не стала ничего скрывать. Они с отцом взяли меня прямо из роддома, когда мне не было и месяца Родные мои были им неизвестны, впрочем, я тогда сразу дал клятвенное обещание их никогда не искать. Всё, что мама знала о моей биологической матери – это то, что у неё была удалена щитовидная железа и она не была алкоголичкой. Вопреки статистике, которую так любят воспевать ток-шоу, в моей жизни после этого признания всё как будто встало на свои места. Родителей любить меньше я не стал, родных искать не пытался, а на все вопросы врачей типа: «А как беременность у мамы протекала, не знаешь?», спокойно отвечал, что меня усыновили. С Ромой всё было сложнее: он никак не мог принять, что маму всё же стоит слушать. Для него вообще не существовало никаких авторитетов. Первая наша с ним стычка произошла из-за пустяка: кажется, я случайно рассыпал чипсы на диване, где спал Рома. – Какого хера всё в крошках, придурок? – орал он на меня, избивая диванной подушкой. Учитывая то, что подушка представляла собой упругий валик, а бил он в основном по бокам и спине, удары были болезненны. Тогда же он случайно в первый раз сломал мне нос: я попытался отнять у него подушку, а Рома дернул её на себя. Его рука соскочила с гладкой ткани и ударила меня костяшками прямо в переносицу. Мгновенно хлынула кровь. В тот раз, правда, Рома быстро пришёл в себя и снова стал спокойно-циничным. Молча он помог мне вытереть салфетками кровь, вместе мы наврали родителям, что я неудачно упал с качели. В дальнейшем врать уже не приходилось: брат где-то научился бить, не оставляя следов. Особенно он зверствовал, когда я учился в первом-втором классах. Дело в том, что я, наивный тогда ещё семилетний ребенок рассказал новым школьным друзьям, что в детском саду целовался с мальчиком (хорошо, что хватило ума промолчать про наши «постельные приключения» с Лёней). Собственно, и в детском саду я целовался всё с тем же Лёней. Помню, как я выпрашивал у него поцелуй. Даже сейчас я не могу сказать, есть ли разница между поцелуем с мужчиной или с женщиной. Как по мне, эти вещи абсолютно одинаковы. Но моим одноклассникам так не казалось, и я быстро оказался в категории геев. Мне тогда даже слово это было незнакомо (потом я очень хорошо познакомился с ним). Я не понимал, почему это должно быть обидно. Видимо, за такое мое безразличие я и получал затрещин от старшего братца. Но всё же я не могу сказать, что Рома меня ненавидел. Скорее, он нездорово любил меня. Когда в девятом классе я, героинщик со стажем, изредка отсасывающий на заправках за дозу и часто удовлетворяющий собственного брата, поругался со всем классом и мне начали угрожать, до дома меня стал провожать Рома. – Долбанные малолетки, – бурчал он, за воротник вытаскивая меня из школьного гардероба и рывком отправляя по дороге впереди себя. В сопровождении брата мне разве что не кланялись: Рома по прозвищу Гроза «держал» весь район. Однажды меня всё-таки подкараулили. Одного удара по голове мне хватило, чтобы отправиться в глубокий обморок. Провалялся я до самого вечера. Кажется, это было весной, в апреле, потому что весь май я проболел жесточайшим бронхитом, который заработал лежанием на холодном цементном полу чужого подъезда, куда забежал, спасаясь от двух старшеклассников. – Я пришёл, – оповестил я родителей, вернувшись тогда домой. Мама сразу побежала звонить в Скорую, папа промыл рану на лбу, а Рома… Рома обозвал меня идиотом, потрепал по макушке, приобнял за плечи и весь вечер не бил меня. Это был очень счастливый вечер. Мы сидели дома всей семьей и смотрели КВН по старенькому телевизору. Ради таких вечеров я бы позволил каждый день разбивать себе голову.