Под свинцовыми пулями

      Мы сидим в общей комнате - мы забились в самый неприметный угол этой комнаты, мы растворились и теперь отсюда наблюдаем за другими. Аврора сидит на диване, поджав под себя ноги, в ее руку вставлена капельница с каким-то лекарством, от которого нельзя отказываться. Какая-то чудесная смесь из витаминов и препаратов, которая помогает ей доживать свои последние дни.       За нашу прогулку она успела утомиться. Но Елена не захотела вернуться в палату, и тогда нас отправили сюда, к другим.       Мимо нас проходили другие дети, одни были более здоровые, другие - менее, третьи же попадали в самую печальную категорию - они медленно умирали. Их было немного: Аврора, еще одна девочка, которая повсюду таскала за собой баллон с кислородом, перекатывая его на импровизированной тележке, и парень лет пятнадцати. Парня и девочку я видел и раньше. К сожалению, им стало только хуже. Их рак давно добрался до четвертой стадии. Нельзя точно сказать, когда они умрут, но это случится.       - Как тебе удалось смириться с этим?       Аврора долго не отвечает, ее глаза никак не находят определенной точки и в беспокойстве мечутся по комнате. Она не смотрит на людей и предметы, она смотрит сквозь них. А затем ее взгляд задерживается на той самой маленькой девочке. И она сбрасывает с себя оковы сонливости и внезапной тоски. Елена не смотрит на меня, но я знаю, что она говорит мне.       - Смириться? Как с этим вообще можно смириться? Принять и осознать, да, но смириться? Смириться, - она повторяет это слово много раз, будто пробует его на вкус, жует, а потом вдруг выплевывает. – Смириться! Неужели ты думаешь, что если бы был хоть какой-нибудь шанс, я бы им не воспользовалась, Деймон? Когда мне сказали диагноз, я не испугалась, когда показали статистику, даже обрадовалась. К смертельному исходу ведет обычно пять процентов. Пять из ста, понимаешь? И мне удалось попасть в эту чертову пятерку. Мне никогда не везло, никогда.       И после этой речи она повернула голову ко мне, и ее пепельные глаза вновь захватили меня.       - Внешнее благополучие не означает, что внутри меня не разрывает на части. Но я держусь, держусь, понимаешь? Если не для себя, то для других. Я не стану закатывать истерик и кричать о том, что меня жизнь не жаловала. Она никого не жалует.       И Елена отвернулась от меня, повернулась к окну и стала смотреть в небо, которое серым куполом нависало над городом. Погода вдруг испортилась. Солнце исчезло, и тучи заскребли по крыше здания. Такое небо вело к дождю и обещало бурю.       Вокруг раздавались детские крики, иногда даже смех, и я стал смотреть то на одного, то на другого, только теперь осознавая, что дети намного сильнее, чем мы, взрослые, так думаем.       То здесь, то там мелькали белые халаты. Медсестры улыбались всем и каждому, не отказывали в просьбах, охотно соглашались на игру. Они пичкали детей таблетками, каплями и своими улыбками.       А тем временем девочка с баллоном подошла к нам. Елена тут же очнулась. Она спрятала за спину руку, ту, в которую вонзались иголки, и обратила все свое внимание на нее:       - Здравствуй, Марго!       Она широко улыбнулась и погладила маленькую Маргарет по голове. Та уместилась рядом с нами, наскоро посмотрела на меня и отвернулась к Авроре. Ее усталости как будто и не было. Я внимательно оглядел девочку с головы до ног. Платье висело на ней мешком, а из-под кожи выступали кости. Ее волосы были заплетены в тугую косу.       - Меня перевозят в другую больницу, Аврора. Сегодня вечером. Мне обещали, что там точно вылечат.       У нее был тоненький голосок, было слышно, что она с трудом разделяет звуки. Елена обняла ее за плечи и притянула к себе. Было видно, что эти двое провели вместе много времени.       - Это ведь замечательно, Марго! Ты вылечишься и тогда сможешь вернуться к маме с папой, снова будешь жить в большущем доме, а в будущем у тебя наверняка появится семья.       Девочка неуверенно кивнула, но на ее лице появилась улыбка. Кажется, она смутилась при слове семья, как будто не до конца понимала его смысл. Однако она верила каждому сказанному Еленой слову, она верила ей и верила в нее.       - Я хотела оставить тебе это.       Только сейчас я заметил в ее руках тряпочную куклу в голубом платьице. Кукла не была красивой, но и страшной она тоже не была. Она давно поистрепалась. Аврора выставила руки вперед, замахала ими.       - Я не могу принять ее, милая, это ведь твой талисман, он оберегает тебя.       - Я хочу, чтобы он оберегал тебя. Меня ведь теперь вылечат.       После долгих уговоров Елена все же принимает игрушку, а Марго вскакивает с дивана и целует ее в щеку. А затем она уходит. Я вижу, как она семенит своими маленькими ножками, толкая перед собой тележку с кислородным баллоном, который помогает ей дышать.       Аврора держит в руках игрушку и пальцами перебирает ее веревочные волосы. Я все жду, когда же эта девушка снова заговорит. И она говорит. Ее язык вдруг становится ломаным, сбитым, а слова перепутываются:       - Нам всем нужна надежда… Да, надежда… Она нужна… Нужна надежда.       Раздается гром, от чего многие дети пугаются, самые маленькие начинают кричать. Аврора так и сидит, и я ненадолго оставляю ее, отходя к окну. Небо над нами точно раскололось на части. Тучи опоясали больницу, и на землю начал лить дождь. Магистраль расплылась вдали. Машин на ней было не так много, как полчаса назад, когда мы с Авророй были там. Я смотрел на опустевшие дороги, ведущие к городу, и видел, как вдали намокают бумажные основания зданий. Верхушки домов намокли и помялись. Этот город ненадежен, того и гляди от любого порыва ветра развалится.       Я вернулся к Елене, держа в руках телефон. С моего прихода сюда прошло только два часа. Сейчас была половина одиннадцатого. Через час должны позвать на обед. Но она не принимает обычную пищу. Так что мы вряд ли туда пойдем.       - Задержись мы чуть дольше, попали бы под этот ливень, - я сел на свое прежнее место.       Елена откинулась на диванную спинку, одной рукой держа куклу, а пальцем другой водя по трубке капельницы, сквозь которую бежал раствор. На мои слова она ничего не ответила, только неуверенно кивнула. Ее внимание опять рассеялось. Интересно, о чем она думала в такие моменты? Мысленно она точно была не здесь. Но где тогда?       - Эй, - я попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась от меня, - Елена, ты меня слышишь?       - Я вдруг подумала, - она говорила не со мной, куда-то в сторону, в пустое пространство, - какой будет моя смерть? – Елена задала этот вопрос в пустоту и сразу же сама ответила на него, - она будет тихой и незаметной. Меня похоронят на кладбище, и никто не придет на мою могилу вспомнить обо мне.       Я глядел на нее и буквально видел, как дым заполняет ее кожу. Эта ее кожа казалась такой тонкой, как будто вот-вот должна была порваться. Казалось, коснешься ее, и рука провалится. Но Елена не была призраком. Пока не была.       - А как же семья? Родные, друзья?       - Семья, - она плюнула это слово. И это было не первое слово, которое она плевала за сегодня, - хочешь, я расскажу тебе о своей семье?       - Если ты сама этого хочешь.       Она оставила в покое трубку и обеими руками обняла куколку. Голову Елена повернула, но смотрела так же напряженно, как и раньше. Вся ее легкость куда-то испарилась. Ее лицо скорчилось так, как будто дым внутри нее поменял свою плотность и вдруг отяжелел. Превратился в четыре камня, по одному на каждую руку и ногу.       - Моя мама умерла давно, когда мне и десяти не было, а отец… отец считал, что ребенку не нужно слишком много внимания. Иногда ему надоедали мои просьбы, и он ударял меня. Он ведь не был таким, но смерть матери перечеркнула все. В пятнадцать, когда я заговорила о колледже, он избил меня. Все мое тело было в синяках. Казалось бы, пустяк, да? Но его оскорбила моя просьба, оплатить мое будущее обучение. Примерно в то же время мне поставили диагноз. Как сейчас помню, иду по школьному коридору, а потом хоп – и темнота.       Аврора вздохнула и нахмурилась, а я пытался сдержать то дерьмо, которое вдруг заполнило меня. Я сжал кулаки и стал заламывать пальцы, пока не почувствовал боль. А она все продолжала.       - Я очнулась в больнице. По всему моему телу были синяки, и их приняли за один из симптомов болезни. Ему все сошло с рук. Он даже не пришел ко мне. Ничего не сделал. Только подписал согласие на госпитализирование. И все.       Сколько силы должно быть в ребенке, чтобы пережить все это? Смерть матери, ненависть отца, рак. Господи, Елена. Неужели все это время ты была одна?       - Ты был прав, - она повернула свою голову ко мне, и ее серые глаза заглянули в мои, - не все выдерживают свое горе. И я его за это не виню. Ты ведь меня понимаешь. Тебя тоже бросили.       Я стиснул зубы и рукой сжал подлокотник дивана. Голоса детей теперь отошли на второй план, я их почти не слышал. Зато я слышал, как она дышит. Да, эти тихие свистящие вздохи. Они были то резкими, то глубокими, то снова резкими. Казалось, она гасит в себе панику. Или наоборот позволяет ей захватить себя. Дыши, Елена, дыши. Не позволяй этому случиться.       - Ты не имеешь права прощать его, Елена, он избил тебя, как за это можно простить? Как? Он избил ребенка.       А Кэтрин ребенка бросила. Эта мысль вдруг пронеслась в моей голове, и память об итальянском огне вдруг угасла. Та ночь среди огней Остии стала темнее, и танцы Катерины перестали быть такими жаркими. Меня обдало холодом от воспоминания о ней. Впервые за все время. И Катерина, и отец Елены, они сделали одно и то же, но разными способами. В собственном горе они бросили своих детей. Эгоизм это или страх, решать не мне. И не ей. Я смотрел на Елену бессильно, уничтожая в себе внезапно родившуюся ненависть и злобу. Я смотрел на нее, понимая, что нас обоих бросили любимые люди, на которых мы надеялись. Которых любили. Как он мог принимать это целых два года? Как?       Елена отложила от себя куклу и обеими руками взяла мою руку, сжатую в кулак. Она разжала ее и пальцами провела по ладони. Вся хмурость из нее уже испарилась. Она смотрела на меня так же ясно, как и тогда, когда я только зашел в ее палату. Если пару минут назад она и уходила в себя, то сейчас в нее вернулась прежняя легкость. И как тебе это удается? Ты меняешься так быстро, что я не успеваю следить за тобой. И порой даже не понимаю, где Елена, а где Аврора.       - Что ты делаешь?       Она не ответила. Елена-Аврора оттянула ворот своей кофты и сняла с шеи тонкую цепочку, а затем положила на мою руку. Это был небольшой медальон, больше похожий на монету. На нем было изображение головы с двумя лицами, обращенными в разные стороны. Одно лицо принадлежало молодому юноше, другое – старцу.       - Это римский бог Янус. Это лицо, - она указала на молодое, - смотрит в будущее, а это, - она указала на старое, - смотрит в прошлое. Янус – значит дверь или начало. А еще хаос, - Елена оставила медальон в моей руке, вернув ей прежнее положение, - подумай, Деймон, в какую сторону должен смотреть человек, переживший свою собственную трагедию? Уж точно не назад. Мой отец смотрел назад. И твоя жена туда тоже смотрела.       Я поднес вещь ближе и указательным пальцем провел по краям. Медальон тут же наполнил теплом мои руки. В нем была какая-то особая энергетика. Какая-то магия. Янус смотрел на меня своими неживыми глазами и навевал не то тревогу, не то спокойствие. Елена, глядя на меня, тихо засмеялась. Этот смех был похож на скрип. Я протянул руку с медальоном обратно ей, но она покачала головой и улыбнулась.       - Оставь себе.       Как скажешь, Елена. Мне будет приятно носить его. Мне было немного не по себе, ведь я ничего не мог ей дать взамен. У меня с собой ничего не было, кроме начатой пачки сигарет, да зажигалки с телефоном. И ключей от квартиры. Я не стал вешать медальон на шею. Мне хотелось его видеть. Вместо этого я повесил его на руку. Цепочки как раз хватило на два оборота вокруг запястья. Я поднял руку на уровень глаз и смотрел, как Янус раскачивается из стороны в сторону.       - Тебе идет.       - Спасибо тебе, Елена.       Она улыбнулась, и я улыбнулся ей в ответ. Елена в этой улыбке спрятала не только радость, но и то горе, которое положило на всю ее жизнь глубокий отпечаток, сократив ее до минимума. Даже не могу представить, сколько времени ей потребовалось на то, чтобы свыкнуться со своим бессилием. Хотя, нет. Могу и понимаю. Я прекрасно понимаю тебя, Елена.       Аврора еле заметно кивнула, как будто прочитала мои мысли. Между нами повисло молчание, а за окном в это время продолжался дождь. За сегодня мы оба скурили по сигарете. И обе до фильтра. И оба до фильтра сгорели бы, если бы не этот дождь. Он приносил то ли облегчение, то ли новую меланхолию, в этом я не был уверен. Но я был уверен в Елене. Сила в ней хоть и была скрыта, но перебрасывалась на определенных людей. На тех, кого она задевала своими словами. Да, ее слова были не хуже того огня, от которого тлели любые сигареты. В ее глазах был дым, не хуже того, что выпускали легкие курильщиков. Она была полна этого дыма и этого огня. И я никак не мог понять, что из этого мне в ней нравилось больше.