Под свинцовыми пулями

      В столовой было шумно. Мест свободных была уйма, так что мы быстро нашли себе свободный столик.       Елена не питалась сама. Мы сидели в игровой комнате оставшийся час, и она мне рассказывала, что ее желудок перестал принимать пищу пару недель назад. Как раз тогда, когда умер Адам. С тех пор к ее организму шли только трубки. Но сегодня ей хотелось поддержать Марго в ее последний день. Поэтому она оставила полупустую капельницу в игровой комнате и спрятала свои шрамы, залепив их пластырями. Я был против, но остановить Елену могло только чудо. И это же чудо могло избавить ее от боли. Ведь отказ от лекарств мог дорогого стоить.       Шрамы на ее руках я бы назвал сколами, настолько страшны они были. Пока мы шли по коридорам к столовой и заходили туда, я с опасением смотрел на них. Поначалу это были небольшие следы от иголок, но Елена их расчесывала, раздирая следы до крови.       За два года, проведенных один на один с Адамом и его болезнью, я понял, что чем страшнее шрамы, тем ближе конец. Эта мысль никак не давала мне покоя, и я чувствовал в себе беспокойство за нее. Снова хотелось курить, как будто затяжки способны были в дыме развеять мою тревогу.       - Я не могу терпеть этот зуд, - она посмотрела на меня, как бы извиняясь, но продолжая чесаться, когда мы сели за пустой столик, - как будто тысячи пчел роятся под моей кожей.       Ожидая Марго, мы какое-то время просидели в тишине. Мне это молчание казалось неловким, но ей, судя по всему, нет. Аврора наблюдала за мной, то ли с любопытством, то ли с тоской. Ее серые дымные глаза изучали мое лицо и сильнее всего мои глаза. Она смотрела на меня так, как будто хотела что-то сказать. Иногда ее рот даже приоткрывался немного. Но она облизывала свои иссохшие губы и продолжала молчать.       Елена попросила меня взять ей одно яблоко, когда я собрался сходить за кофе, и я принес его, прекрасно понимая, что это запрещено. Может быть, она использует меня, чтобы нарушать правила? Уже третье за сегодня.       Издалека ее фигура казалась мне еще более тощей и измотанной, чем прежде. Издалека, это уже был не манекен. Это был скелет. Его каркас. Серый и унылый. Болезнь в ней была ужасна. Страшнее самого рака могли быть только его симптомы.       Когда я вернулся, Марго уже сидела рядом с Еленой. Я заметил, как она зашла в столовую, волоча за собой баллон, и взяла свою порцию. Перед ней была тарелка с рисовой кашей. И я был почти уверен, что эта каша была безвкусной.       Марго улыбалась, о чем-то непринужденно болтая с Авророй, но когда я подошел, она замолчала. Мельком посмотрела на меня, то ли с испугом, то ли с любопытством, и перевела взгляд обратно на Елену. Девушка, шутя, потрепала ее по голове.       - Марго, познакомься, это мой хороший друг, Деймон, - она указала на меня, - уверена, он тебе понравится так же сильно, как и мне.       Сказав это, Елена как-то особенно посмотрела на меня, и в этом взгляде за дымом и серостью промелькнуло что-то светлое. Она не видит во мне врага и не видит меня убийцей, каким меня окрестили репортеры. Это уже хорошо. Я ей даже нравлюсь. Осознание этого вдруг принесло небольшое облегчение. Я сел на стул и с улыбкой пожал маленькую ручку Марго, которую та неуверенно протянула мне. А затем снова посмотрел на девушку. Так кто же я для тебя? И зачем я здесь, Елена?       - Мы здесь для большого дела, - интересно, она и в правду читает мои мысли? - все мы здесь сегодня не случайно. Я знаю, что ты уезжаешь, Марго, и решила устроить игру.       Девочка захлопала своими маленькими ручками, и ее потухшие глазки вмиг загорелись. Казалось, и в глазах Елены на мгновение появился тот блеск, которого я раньше не заметил. Девушка смотрела то на Марго, то на меня, то снова на Марго. Когда она снова заговорила, ее голос был тихим-тихим. Аврора склонилась вперед так, как будто рассказывала тайну, пределам которой был этот стол. Прядь ее светлых волос упала ей на лицо.       - Давайте поиграем в семью. Я – мама, ты, - пальцем она указала на меня. - Папа, а ты, Марго, наша дочь.       Ожидал ли я такого? Нет. Но поддержать эту игру мне очень хотелось. Тем более, я видел, как Марго посмотрела на Аврору в тот момент, когда она только сказала о семье. Я знал этот взгляд. Так дети смотрят на своих родителей, когда гордятся ими и когда хотят показать, как сильно они их любят. Адам смотрел на меня так же, когда мы запустили первого воздушного змея и когда тот самолет пролетал над больницей. Елена была права, сила, с которой он тянулся к самолету, была равна силе, с которой болезнь тянула его обратно. И не только его. Всех их.       - Знаешь, скорее ты будешь моей дочкой, чем женой, - скептически заметил я и улыбнулся.       Такая критика была лишь шуткой. Марго захихикала, глядя на Елену и ожидая, что она ответит на это. Елена не растерялась. Она заправила выбившуюся прядь за ухо и направила свою гремящую тираду на меня.       - Значит, так, мистер Сальваторе? Я вам уже и в супруги не гожусь, да? Столько лет брака, маленькая дочь, и такие заявления.       «Такие» Аврора растянула, а на слове «заявления» подняла вверх свои руки и согнула пальцы, изобразив воздушные кавычки. Я не выдержал и рассмеялся вслед за Марго.       Елена продолжала сохранять серьезное выражение лица, стараясь как можно дольше оставаться непоколебимой супругой, роль которой она играла. И играла довольно неплохо. Нет, роль дочери ей точно не подходила. Для нее она была слишком претенциозна. Я представил Елену, говорящую те же самые слова, но стоящую на моей кухне. Там ее кожа не была пепельной, на щеках играл румянец, а в руках блестел нож. Внезапно появившиеся высокие нотки в голосе определили ее вспыльчивый характер. Она загоралась так же неожиданно, как и потухала. Представляя ее такой, я даже подумал, что эта роль подходила ей безупречно.       - Миссис Сальваторе, кажется, своим непростым характером вы пугаете нашу дочь.       Я сделал жест рукой, указав на Марго. Девочка ела рисовую кашу, но кривилась каждый раз, когда очередная ложка оказывалась у нее во рту. Зато Марго улыбалась, глядя на нас. Ее глазки то и дело смотрели то на меня, то на Аврору, то снова на меня. Мне было жаль ее. Елена понимала меня, это я знал наверняка. Она, как и я, всеми силами старалась отвлечь Марго этой небольшой игрой в семью.       Я посмотрел на девушку. Видимо, простота, с которой были сказаны мои последние слова, вызвали эту улыбку на ее лице. Конечно, Елена уже улыбалась до этого, но сейчас она это сделала как-то особенно тепло и интимно. Такие искренние улыбки просто так не дарят. Что-то застыло в ее взгляде, когда она вместе с этой улыбкой посмотрела на меня. Что-то, такое же необъяснимое, как и моя тревога, которая прошла так же быстро, как и появилась.       - Как вам обед, мистер Сальваторе?       - На столе как-то слишком пусто, миссис Сальваторе.       - Условия, увы, не позволяют лучшего, Деймон. Довольствуемся, чем придется.       Елена взяла яблоко, которое я принес, покрутила его в руках и откусила один раз, таким действием как бы доказывая свои слова. Она все жевала и смотрела на меня все с той же улыбкой и блеском, какими наполнила свой образ. Она примерила на себя роль Кэтрин, и я на мгновение вспомнил о том времени, когда Катерина еще оставалась со мной. Как она стояла на кухне и как держала в руках нож. И как неосознанно направляла его на меня, когда видела. Ее образ был ранящим. Она была тем самым стеклом, битым и бьющим, которое заполняло изнутри наравне с дымом.       Я взял в руки пластмассовый стаканчик с кофе и сделал глоток. Елена сидела напротив меня, а Марго справа, между нами. Глядя на них, я понял, что в Кэтрин не было и доли того очарования, какое было в них. За этим столиком они вместе смотрелись довольно заурядно. И так естественно, что те полчаса, которые мы провели вместе, сидя здесь, на мгновение позволили мне думать, что я счастлив.       - Ты была когда-нибудь на море, Марго?       - Нет.       - Знаешь, а ведь оно и в правду тянется до самого горизонта. Его соленые воды способны смыть любую человеческую боль…       Елена все говорила и говорила с ней, рассказывая о песке, ветре и чайках. Она говорила о шуме и пене волн. Она ее заговаривала, рассказывая о большой воде, которой нет конца, если смотреть на нее с берега. Она говорила о ракушках, которые способны хранить в себе морские песни, и о больших утесах. И о том, что море можно украсть, забрав одну из ракушек с собой. Ее слова завлекали, очаровывали и манили. Они пьянили так, как будто она пела старинную колыбельную, слова которой всеми давно позабылись, а теперь вдруг вспомнились.       В этой игре, которую придумала Елена, было свое счастье и своя трагедия. Она это тоже чувствовала. Это стало понятно по тому унынию, с которым она вдруг посреди своего рассказа посмотрела на меня. Я усмехнулся. Ох, Елена, ты просто безупречна в своей стезе, жаль только, что эта роль существует, чтобы ее закончили. Но ты ведь и так это знаешь, я прав?       Она снова кивнула, отвечая моим мыслям, а я поставил стаканчик обратно на стол. Медальон холодил кожу на запястье, и я вновь принялся рассматривать его, продолжая слушать ее песни. Янус своим началом смотрел на Елену, а концом – на меня. Его лицо было обращено на нас обоих. Бог Хаоса, начала и конца. Ты ведь не просто так подарила его мне, Елена? Я обязательно спрошу у тебя об этом, когда ты закончишь.       А Елена пела. Ее колыбельная окутывала меня и Марго, не распространяясь ни на кого больше. Слушая ее, я смотрел слева от себя, где пустовало место, и на этом месте представлял Адама. Он тянул ко мне свою руку и улыбался. И я улыбался ему. А еще Марго и Елене, которые все говорили, и говорили, и никак не хотели прекращать. Новый трагифарс разворачивался на моих глазах. В очередной раз, ощутив счастье, мы снова должны были его отпустить.