Под свинцовыми пулями

      Уже почти десять минут врачи и медсестры пытаются уговорить Елену усесться в кресло-каталку, но она все отказывается. Ее пытаются усадить силой, но она упрямо скидывает чужие руки со своих плеч и уверенно встает на ноги. И откуда в этой хрупкой и сломленной девушке вдруг взялось столько силы? Упрямство ли это? Или же что-то другое? Что-то, что мне пока не удается разглядеть.       Доктор Аддерли – женщина тридцати лет. Ее темные каштановые волосы как всегда аккуратно уложены, а руки она постоянно держит в карманах. Женщина не намного младше меня, но выглядит потрепано. Эта работа ее изматывает. Все, что она делает сейчас для Авроры, - читает ей лекцию. И это не помогает, это лишь усугубляет ситуацию. Не многое изменилось за те две недели, что меня тут не было. Я вижу, как девушка начинает злиться. Видимо, эти двое совсем не ладят. В словах Елена очень красноречива, она не ищет альтернативного пути, она говорит все прямо, и на мгновение в моей душе появляется восхищение перед этой маленькой девочкой, которая настолько откровенна в своих чувствах. Когда голоса обеих начинают повышаться, я решаю вмешаться. Не нужно, чтобы этот спор зашел слишком далеко.       - Знаете, я ведь буду с ней. Я могу вести ее, если вы не против. А в случае чего принесу обратно на руках. Думаю, проблем быть не должно.       Медсестры вопросительно смотрят на врача и ждут ее указаний. От общей стайки отделяется девушка и подходит к Елене, берет ее за руку. В ней я узнаю ту, которая проводила меня к Авроре. Кажется, ее зовут Кэролайн. Она что-то шепчет ей на ухо, и она мигом успокаивается, как будто ничего и не было. Видимо, они давно знакомы, если какая-то пара слов возымела такой результат.       Доктор Аддерли смотрит на меня, даже не пытаясь скрыть своей ненависти, затем переводит взгляд на Аврору, а затем снова на меня, как бы спрашивая: между вами двоими что-то есть? От такого взгляда мне становится смешно. Аврора смотрит на нее, даже не пытаясь скрыть своего раздражения, которое всего лишь минуту назад выплескивалось из нее волной. Я вижу, как она собирается вставить что-то свое, но в этот момент Аддерли кивает, и Елена осекается. Это вымученный кивок, она соглашается с большой неохотой и еще долгое время сухим голосом дает мне разного вида рекомендации и говорит, что в случае чего я должен буду сразу привести ее сюда. Она боится, боится вновь доверить мне своего пациента, и я ее не виню. Никогда не винил.       Через полчаса мы с Еленой уже выходим из здания. Не через главные двери, а на задний двор, туда, где на бетонных площадках стоят лавочки, а за оградой шумят деревья. Это не лес, скорее пролесок. Деревьев немного, но они тянутся вдоль всего забора. За ними виднеется магистраль.       - Так странно, что их расположили за забором. Зачем? Зачем ограждать нас от них?       Опять ловлю себя на мысли, что заслушиваюсь ее словами. Каждое слово, ею сказанное, каждая буква, ею произнесенная, наполнена каким-то невероятным смыслом. Они несут в себе какую-то большую идею, большую и необъятную.       Мы садимся на ту лавочку, которая расположена ближе всего к забору и к деревьям. Больница остается у нас за спиной. По магистрали то и дело проносятся сотни и сотни машин. Интересно, к чему такая спешка? Раньше и я гнался за временем, считал, что жизнь жалует только за это. Как же я ошибался. Жизнь вообще не жалует. Она преподносит тебе подарок, а потом отбирает в два раза больше, чем преподнесла. Тебя будто урезают наполовину.       - Ты так часто уходишь в себя.       Ее слова вновь возвращают меня на землю, на грязную и пыльную землю. Вдруг становится гадко, и камень под ногами тоже кажется слишком пыльным, да и воздух. Не хочется дышать таким мерзким воздухом, не хочется стоять на таком мерзком камне.       - Я слишком долго был один, Елена.       - А как же жена? Мать Адама, где она?       Катерина. Такая прекрасная и постоянно бегущая.       - Она ушла почти сразу же. Пробыла с нами месяц или два, точно не помню. Те дни как будто смешались в голове. Видимо, я не оказал ей должной поддержки.       - Но ты оказал ее сыну. Это был ее выбор, Деймон. Она не захотела найти в себе силы. Поверь мне, если бы нашла – осталась.       - Я не виню ее, Елена.       Аврора смотрит куда-то вдаль, ее глаза нашли незримую точку, ее мысли оттеснили пустоты в душе. От поднявшегося ветра шумят ветви деревьев, и этот шум заставляет ее очнуться.       - От этого невозможно сбежать.       Девушка поворачивает ко мне голову.       - Знаешь, мне плевать на газеты. Первый раз мне удалось увидеть тебя несколько недель назад, когда машина скорой помощи перевезла меня сюда из другой больницы. Ты тогда держал Адама на коленях и показывал ему на пролетающий над нашими головами самолет. От него нас всех отделяли матовые стекла, но он был так близко. Казалось, протянешь руку и коснешься его. Будто железная птица пронеслась мимо нас. С тех пор я не видела ни одного самолета. Не летают они больше над нами и не пролетят.       В моей голове ожили воспоминания того дня. На мгновение мне показалось, что я вижу сына. Да, он, как и тогда, сидит у меня на руках. И держится за мое плечо. Он касается холодного стекла, пытаясь поймать самолет так же, как Елена пыталась дотянуться до моря.       - Я знала его, Деймон. Мы были на разных этажах, но он часто появлялся в игровой комнате. Ты даже не представляешь, насколько сильно он любил тебя, сколько раз спрашивал у медсестер, когда же наступит это чертово время посещений. Как будто наше общение с родителями и любимыми должно быть ограничено временем. Они думают, что таким образом устанавливают порядок, но это безумие. Они лишь взрастили одиночество в сердцах детей.       Я спрятал свое лицо в руках, склонился к коленям. Я больше не мог смотреть ни на нее, ни на деревья, ни на магистраль, ни на машины, ни на внезапно появившегося Адама. Перед глазами все потемнело. Я сделал глубокий вдох и выдох, снова и снова, помогло. Стало легче. Дверь без петель постепенно превращалась в заслонку. Кажется, скоро останется лишь пустота, и тогда придется вернуться, придется заглянуть обратно и взглянуть в глаза прошлому, которое рассыпано миллионными осколками под моими ногами.       Внезапно я почувствовал на своем плече тонкую ручку, а затем Елена обняла меня. Клянусь, если бы я не знал, где нахожусь, я бы принял ее за Катерину. Я точно схожу с ума. Таких объятий я не получал уже давно. Не от кого было. Аврора рукой коснулась моих рук. Ее пальцы были холодными, даже ледяными. Своей рукой она убрала мои от моего лица, и я снова оказался в плену ее пепельных и поникших глаз. Я усмехнулся. А эта девушка, кажется, ничего не боится. Только сейчас я заметил, что ее куртка слишком тонкая для такой погоды. И тогда я снял свою и накинул на ее плечи. Она прижалась ко мне всем своим телом, а я не стал сопротивляться. И это пугало больше всего.       - Ты должна была одеться лучше.       - Не заботься обо мне, Деймон, я уже не выживу. Когда приходишь к осознанию, что смерть близка, перестаешь замечать такие мелочи, как холод. Это моя последняя весна, я больше никогда не увижу снега и не встречу Новый год, никогда не влюблюсь и не буду любимой, никогда не смогу иметь семью. Я хочу насладиться последними мгновениями этой жизни. Я хочу почувствовать весну под своей кожей, почувствовать тепло апрельского солнца и холод апрельского ветра, хочу вдохнуть полной грудью этот воздух, наполненный сладостью. Ты чувствуешь это? Через дорогу пекут сдобу. Боже, какой сладкий запах.       Она закрыла глаза и улыбнулась. Ветер растрепал ее светлые недлинные волосы, солнце осветило лицо, вернуло пепельным губам розовый оттенок, которого почти не было видно, но он все же был.       - Ты любишь сладкое?       - Любила. Теперь не могу его есть. Мой организм принимает только трубки.       Аврора поджимает губы. Наверняка сейчас вспоминает моменты из своей жизни, когда все было иначе, когда ее организм еще способен был принимать нормальную пищу. И я вспоминаю. То время, когда еще не питал себя дымом.       Я достаю из кармана пачку сигарет, зажигаю одну и подношу к губам, вдыхаю дым, выдыхаю серое облако. Оно стелется по земле, рассеивается в утреннем воздухе. Курить при ней не хочется, но терпеть я больше все равно не смогу.       - Извини.       Елена не перестает смотреть на деревья.       - Ничего, я все понимаю. Я и сама курила, это и стало моим билетом в один конец.       - Я себе его давно купил.       - Возможно, мы сели в один поезд? – она усмехнулась этой необычной метафоре, - только вот вагоны у нас точно разные.       - Тогда это очень длинный поезд, - я играю с ней и смотрю на красный огонек, который сжег почти половину сигареты.       - Мой вагон достигнет платформы намного раньше твоего, - она, как и я, смотрит на огонек. - Дашь затянуться?       Я с сомнением смотрю на нее и выпускаю из своих легких дымную чернь. Не знаю, стоит ли делать это. Внутренний голос давно мне кричит, что такие уступки хорошим точно не кончаются.       - Ты серьезно? Думаешь, одна затяжка что-то изменит? - она разводит руками в стороны, - да брось, Деймон, какая теперь к черту разница? Когда они еще выпустят меня на улицу? Позволь насладиться этим моментом.       И тогда я отдаю ей сигарету. Аврора делает несколько затяжек, а затем докуривает остаток сигареты до фильтра, не успокаивается, пока огонек не съедает оставшуюся часть белой полоски. А затем она бросает окурок на асфальт и притоптывает его ногой. Еще ни разу не видел, чтобы девушки так отчаянно курили. Мужчины – да. Но не девушки, черт возьми.       Ей хочется сказать что-то еще, но ее прерывает некоторое движение, которое происходит через дорогу. Из открытых окон пекарни напротив них вдруг доносится музыка. Какой-то мальчишка лет двадцати ставит на подоконник радио, и ноты падают на асфальт, разбиваясь и порождая звуки. Играет мелодия, а затем начинает звучать женский голос. Этот голос поет о том, как бы неплохо было повеселиться. Аврора оживает, она буквально подскакивает на месте, отмирает, отстраняется от меня, но продолжает сидеть.       - Я знаю эту песню. Она играла на моем выпускном.       Она улыбается широкой и здоровой улыбкой, а затем поет осипшим от холода голосом:       - Мы возьмем свое радио с танцами и обойдем все радиостанции…       Ее голос вновь напоминает мне старинную колыбельную. Ее голос уносит меня далеко отсюда, настолько далеко, что я даже не успеваю представить, куда мы отправляемся. Мне кажется, вот я открою глаза и увижу новый мир, и в этом мире не будет этой страшной болезни под названием рак. Но когда я открываю глаза, я вновь вижу под ногами грязный камень, а впереди грязную магистраль, а рядом… рядом со мной сидит девушка, похожая на манекен или скелет, девушка, которая своей песнью разбавляет эту грязь. Свет внутри нее разгоняет этот мрак. И я улыбаюсь, искренне, не скрывая того чувства, которое испытываю. Это не счастье, это ностальгия, наша общая тоска по прошлому. Да, не думал, что другие способны разделить мою скорбь.       Когда песня заканчивается, она продолжает покачиваться с закрытыми глазами и, наверное, вспоминает о том вечере. Наверное, эта песня для нее значима. Может быть, она любила под эту песню, может быть, ее любили.       На смену спокойной песни приходит деструктивная клубная музыка, и она завершает свой плавный танец. Говорят, музыка определяет человека. В таком случае, Аврора - это пример утонченности и великолепия. Если эта песня – пример тех, что ей нравятся, тогда у нее очень необычные вкусы. Я запоминаю название этой песни и даю себе зарок: когда буду один, найду ее и послушаю еще раз, а затем еще и еще раз. И, возможно, тогда я пойму, смогу услышать то, что она слышит. Возможно, тогда я пойму ее внезапное счастье и танец. Возможно…       - Ты опять ушел в себя, Деймон. Будь со мной, прошу тебя.       Я смотрю на нее, а она смотрит на меня. Мы установили зрительный контакт, и теперь шум деревьев, магистраль и шум машин, запах улицы - все это осталось в стороне, все это отошло на второй план.       - Знаешь, в детстве в нашем доме случился пожар, страшный пожар, в котором погорело практически все. Удалось спасти лишь некоторые вещи, слишком многое было объято пламенем. Тогда я считала, что в воде есть спасение, что ничего не может быть лучше воды. А затем через несколько лет по телевизору нам показали наводнение, из-за которого разрушился целый город. И оно унесло не только вещи, оно забрало людские жизни.       - Что ты хочешь этим сказать, Елена?       - После этого я поняла, что все относительно. Вера, судьба, даже наши жизни. В один момент объект нашего счастья может стать причиной наших страданий, в одно мгновение жизнь может повернуться вспять, в одночасье мы своими же руками способны разрушить то, что строилось годами. Все относительно, Деймон, запомни это. Тебе нужно научиться скорбеть в одиночку, ты не должен так часто уходить в себя, не имеешь права. Адам бы не хотел этого.       Она своими ладонями обхватила мое лицо, и ее пепельные глаза заполнили меня дымом ее убеждений.       - Запомни это, он никогда не хотел этого.       - Хорошо.       Мой голос еле слышно, я и сам не узнаю себя. Что эта девочка делает со мной, что ее слова делают со мной? Она словно копия Катерины, недоведенная до совершенства. Она словно чей-то проект, оборванный на середине.       - Мне кажется, нам пора внутрь, я начинаю замерзать.       Аврора потирает плечи, снимает куртку и отдает ее мне, но я мотаю головой из стороны в сторону и выставляю руку вперед:       - Тебе она нужнее.       Девушка улыбается и вновь накидывает ее себе на плечи, а я встаю и потираю руки. Они почему-то мерзнут сильнее всего. А затем я подаю руку ей. Елена смотрит на мою открытую ладонь и долго думает, прежде чем дать мне свою. Но она не встает, она медлит.       - Давай притворимся, что мне плохо? Мне так хочется, чтобы ты понес меня на руках. Меня никогда не носили на руках.       Аврора терпеливо ждет ответа, глядит на меня, уже наверняка готовая услышать нет, но я даже и не подумаю ей отказывать. Мною движет чувство, которому нет названия. Пора признать, что мы, люди, мыслим еще слишком приземленно, чтобы описать все, что происходит у нас в голове. Это никак не счастье и уж точно не любовь, не влечение, не жалость. Это что-то среднее, что-то, что переворачивает меня и мир вокруг. И ее тоже. Я в этом почти уверен. Я поднимаю ее крохотное тело на руки и теперь в полной мере ощущаю, насколько она легкая, почти невесомая. Елена обхватывает мою шею руками и прижимается ко мне. Интересно, каким видит меня она? Защитником? Убийцей?       Я несу ее через парковку прямо к дверям. Я крепко прижимаю ее тело к своему, стараюсь согреть. Внутри появляется чувство, что это я и должен делать, должен защищать эту маленькую и хрупкую девочку, должен прикрывать ее от пуль, должен спасать от одиночества.       Впервые не хочется курить, не хочется вдыхать дым. Хочется выкинуть остатки сигарет, хочется бросить и никогда больше не начинать. Хочется сдержать обещание, данное Адаму.       Впереди долгий день, и нам еще многое предстоит узнать друг о друге. И почему в груди вдруг разлилась такая теплота? На мгновение прошлое перестало резать внутренности. Оно обволокло меня, сжавшись вокруг тела плотным кольцом. А мешок с битым стеклом начал исчезать. Его содержимое медленно превращалось в пыль.