Под свинцовыми пулями

      Марго забрали почти сразу же, как закончился обед. Когда появились медсестры, Елена спрятала под стол яблоко и, наклонившись ближе к нам, прошептала, как мантру:       - Никогда не забывайте об этом дне. Нас здесь и сегодня соединили боги и рак.       Этими словами завершились ее колыбельные. То случайное счастье, которое я испытал, мгновенно растворилось, стоило нам покинуть столик. Марго ушла, и призрак Адама снова рассеялся. В первый раз его вызвала Елена, во второй – ее игра. А теперь она снова вела меня по больничным коридорам, обратно – к себе в палату. Пока мы шли, я вспоминал лицо девочки. Тот свет, который перебрасывался с Елены на нее, и та сила, с которой ее колыбельные способны были пьянить. Какой магией обладала Аврора, что была способна на такое?       Ее слова меняли не только человека, они меняли саму болезнь. Они ее трансформировали, изменяли, выявляли новые формы, которые не уничтожали, а лечили. Что казалось совершенно невозможным, но все же происходило. Елена пьянила той жизнью, которой у нее не было, и сама была опьянена ею.       Мы пришли к ней в палату, и она тут же забралась на кровать, прячась под одеяло. Она взяла с тумбочки книжку и уселась поудобней, подложив себе под спину подушку.       - Я почитаю немного, ты не против?       - Нет, конечно.       И после этого она погрузилась в чтение. А я отошел к окну и стал смотреть в него.       По матовому стеклу скатывались капли. Вода хлестала в окна, разливаясь по парковке. Я достал телефон. Почти час. Сейчас только середина дня. Небо темное и тяжелое. Такой дождь моментально гасит и остатки счастья, и былые искры. Я смотрю в окно, стараясь в расплывающихся контурах различить город. А крыши зданий и в правду мнутся. Газетная бумага, из которой они сделаны, намокает, и размякшие слова чернилами стекают на дорогу, разнося грязь по магистрали.       Елена говорит, что все относительно. Значит ли это, что она и болезнь считает относительной?       В повседневности человек нечасто осознает всю глубину своего одиночества. Люди вокруг меняются, жизнь кипит, ты стремишься к постоянному росту и саморазвитию. Все вокруг движется, ничто не стоит на месте. Совершенно противоположные вещи происходят, когда у человека диагностируют рак. Ты замираешь не в силах пошевелиться. Болезнь тебя поглощает и разливается в тебе, как инфекция, от которой ты разваливаешься. И только тогда начинаешь понимать, что в этот мир мы приходим одни, и уходить мы будем тоже одни.       Я не знал, что они чувствуют. Глядя сейчас на бурю, которая била в окна, я мог лишь догадываться, как велика их боль и одиночество, когда они умирают, как сильна их агония. Глядя на Елену, я понимал, что какой бы ни была боль, ее можно стерпеть. Если не ради себя, то ради других. Я отвернулся от окна и только сейчас заметил, что она уже не читала. Елена заложила палец на нужной странице и смотрела на меня долгим и пронзительным взглядом. Интересно, и долго она так?       - Я знала, что тебе нужно будет время побыть наедине со своими мыслями.       - Правда?       Она утвердительно кивает в ответ, а я усмехаюсь. Ты умна, Елена, очень и очень умна. Возможно, даже слишком умна, раз этот мир тебя так отвергает.       - Думаю, тебе нужно найти выход этой боли или ее замену. Любовь, например.       - Любовь?       Она уверенно кивает мне головой.       - Она сама найдет тебя, Деймон. И когда это случится, облегчение захлестнет тебя, поверь мне. Это как волна. Не сопротивляйся ей.       Я смеюсь над той детской наивностью, с какой она говорит об этом. Ох, Елена, очень сложно желать чувств, которые однажды уже убивали тебя, топили, резали. Любовь мешает мысли, путает и пьянит, она уносит тебя далеко от реальности, еще дальше, чем скорбь. Тем сложнее и возвращение к ней. Когда в один день ты открываешь глаза и понимаешь, что ты один на один с собственным горем, никакая любовь не спасает. Я качаю головой и отворачиваюсь к окну. Как же ты мала для всего этого. Такое нужно узнавать постепенно, самой, а не от человека, который уже глотал соль жизни ложками. А потому я не скажу тебе ничего, я промолчу и не нарушу наше молчание, Елена. Я промолчу, как будто ты права…       - Ты не можешь простить ее, Деймон? Ты ведь обижен, тебе больно.       - Кэтрин поступила так, как посчитала нужным. Я не обижен, Елена, люди такие, какие они есть. И винить их за это нет смысла.       Она долго и упорно смотрит на меня, как будто проглатывает все те слова, что я сказал и умолчал. Ее речи уже не колыбельная, и она сама будто вымысел. Откуда ты такая взялась, Елена? Откуда в тебе столько природного магнетизма, который так притягивает? Ты мала, Елена, для этой жизни, для себя, для других людей, но только не для меня. Ты не похожа на Кэтрин, Елена, ты лучше ее, поверь мне.        - Почитаешь мне? Все плывет перед глазами.       Я киваю. Елена протягивает мне книгу, и моя рука сама тянется за ней. Она ложится на один край кровати, освобождая другой для меня. Я сажусь на одеяло, но она отрицательно мотает головой.       - Ложись.       Человеческая скорбь способна превратиться в тюрьму, если ты сам себе это позволишь. Тебя запрет в бетонной коробке, которая с каждым днем начнет сжиматься все сильнее и сильнее, и в конце концов не оставит возможности ни дышать, ни видеть. Еще утром я не мог и подумать, что эта коробка сможет терять свои формы под действием близости, которую подарит мне Аврора Гилберт. Я лег к ней в постель, этим жестом позволив себе намного больше, чем следовало. Я читал ее книгу, оправдывая себя обещанием, которое дал. Этот день я буду с тобой, Елена, этот день я буду с тобой, - как мантра, подобная той, что она сказала мне и Маргарет.       Люди осудят тебя, Деймон, как осудили за Адама. Да, именно так и произойдет, если об этом узнают.       Я продолжал читать книгу, иногда поглядывая на Елену. Она уже не слышала меня. Уснула, прислонившись к плечу. Этот день, хоть и был небольшим, вымотал ее.       Болезнь пьет из тебя все соки. Ты пепельная и дымная, Елена. Ты прекрасная. В этом уничтожении. В этом саморазрушении. Что меня притягивает в тебе? Твои слова? Твой дым?       – Ты слишком много думаешь, Дядя.       – Правда?       – Отец бы сказал именно так.       – Оберин думал чуточку меньше.       – Некоторые мужчины раздумывают потому, что боятся действовать.       – Есть разница между страхом и осторожностью.*       Я развернулся, чтобы своей рукой достать до ее лица. Мои пальцы коснулись едва ли теплой кожи. Во сне ты не такая сильная, Елена. Так вот как выглядит твоя беззащитность? Наверное, я захочу наблюдать за тобой еще, когда закончится этот день. Ты позволишь мне это, когда проснешься, Елена?..       Она не отвечала. Я водил пальцами по ее щекам, ощущая, насколько сильно они впали. Твоя худоба не признак отсутствия силы. Не нужно пытаться доказать ее. Она у тебя есть. Это уродство, это болезнь. Это все ее последствия. Никто из нас не может противостоять им, Елена. Но ты равнодушна к своей боли. Это не смирение и не надежда, тогда что же?       Поезд мчится вперед, его не остановить. Но, возможно, получится замедлить? Позволь мне это сделать, Елена. Пока еще есть время.       Она не слышит. Это и к лучшему. Для некоторых вещей эта девочка еще слишком мала. Некоторые взрослые вещи своим детским умом она может понять неправильно. Мой палец опустился к ее губам, обвел их контур. Такие же серые, как и она. Что я делаю? Неужели ее дым затмил мой рассудок?       Она нахмурилась во сне. Даже сейчас недовольна моими мыслями, Елена? Я знаю, ты слышишь их. Ты пытаешься их поправить. Они тебе не нравятся. В наших очках разная призма, Елена. Все дело в ней…       Смерть уродует тебя. Но ведь и жизнь уродовала в равной степени? Я вспомнил ее рассказ о пожаре и о семье. Возможно, судьба своими малыми лишениями изначально готовила Аврору к самой большой трагедии в ее жизни? Она заботится о Маргарет. Как сестра, никогда не имевшая сестер, и как мать, никогда не имевшая детей. Эта та волна, о которой ты мне говорила, Елена? Любовь тебя спасает, так?       Сон исцеляет. Его реальность так далека от этой. Пробудь там подольше. Этот мир слишком жесток, чтобы принять тебя. Спи, маленькая Елена. Я буду наблюдать за тобой, я буду охранять тебя.       За спиной раздается щелчок. Открывается дверь, и я тут же поворачиваю голову. Это не Аддерли, но тот, кто может принести не меньшие проблемы. Кэролайн. В ее руках контейнер с лекарствами, паутина волос теперь сплетена в тугую косу и спрятана под врачебной шапочкой. Только одна прядь выбивается из-за левого уха. Она хлопает глазами, глядя то на меня, то на спящую Елену. Черт возьми. Надеюсь, она не болтливая. Иначе это общение может плохо кончиться.       Я встаю с кровати. Руки Елены падают на подушку, и во сне она ее сжимает. С сожалением гляжу на ее очаровательные попытки обнять подушку. Лучше бы это было мое плечо.       Кэролайн ставит контейнер на пол и кладет свои руки в карманы:       - Доктор Аддерли вас зовет, мистер Сальваторе. Сказала, что срочно.       Ее глаза красноречивее ее слов. Она удивлена, но пытается скрыть это. Такая уловка сработала бы с детьми, но не со взрослым человеком. Я хмурюсь, кивая ей в ответ. Надеюсь, они с Еленой достаточно хорошие подруги, чтобы эти слухи не дошли до Джо.       В коридорах пусто. Все затихли, ни детей, ни врачей, ни медсестер. Двери в палаты закрыты, и кабинеты закрыты тоже. Больничные коридоры опустели, наполнились пустотой, болью и одиночеством. Тишина распласталась по полу и звенела. Звук моих шагов разносился по этажу и отскакивал от стен, пока я искал нужную знакомую дверь. Дверь, открывать которую мне хотелось меньше всего.       Но открыть которую пришлось.       Аддерли сидела точно так же, как и в последний раз, когда я был здесь. Обложенная папками, бумагами и несколькими ручками, на случай если та, которой она писала, закончится. Я постучался два раза и вошел, но она даже не подняла голову. Так и продолжила писать. В кабинете было темно. С улицы свет почти не проникал. Буря уничтожала день, мешая над больницей тучи. Здесь же горела только лампа. И косые тени от нее плясали по столу, хватая бумаги.       - Ты звала меня?       Отвлеклась, мельком взглянула и – снова нырнула в бумаги.       - Присаживайтесь.       Я сел на стул прямо напротив нее и стал ждать. Да, сложно скрыть личностную неприязнь, правда, Джо? До сих пор осуждаешь меня? Когда она, наконец, надела колпачок на ручку, я понял, что хочу курить. Снова.       - Что тут у нас?       Она роется в бумажках и, в конце концов, одну кладет поверх других. На верхнем поле я читаю имя Елены.       - Аврора Гилберт, семнадцать лет. В возрасте пятнадцати лет у нее обнаружили острую миелобластную лейкемию. Причиной скорого развития опухоли послужило частое и чрезмерное курение. Обнаружили болезнь случайно. На ее теле начали появляться ссадины и синяки, она начала чувствовать недомогание…       Я усмехнулся, слушая ее. Не все синяки появились от болезни, доктор. Не так уж и хороша ваша система, раз все увечья удалось списать на нее.       - …рак поражает ее мозг. Затрагивает важнейшие его отделы. Мы и сами не знаем, сколько ей осталось. Тебя пустили только из-за этого, ты ведь понимаешь, да?       Тирады в этом кабинете никогда ничем хорошим не заканчивались. На этот раз мне снова напомнили о времени. Только с этим вы немного опоздали, дамочка. Потеряв Адама, я понял, что его никогда не будет достаточно.       - Я это понимаю, Джо. Правда, не ожидал, что ты дашь свое согласие.       Она сужает свои глаза, глядит на меня так, как будто хочет выжечь на моей груди печать – убийца. Только вот дождь за окном гасит любые ее попытки. Тени от ее рук ползают не только по бумаге. Они ползут по полу ко мне.       - Я и не давала, на меня надавили. Но если один запрет они обошли, то другой не смогли. Ты вправе быть в больнице до восьми. Пребывание здесь дольше отведенного времени плохо скажется на вашем деле, Лео…       Ее глаза налились красным. Она довольна. Вот оно – отмщение. Одним точным выстрелом – в грудь. Кто бы мог подумать? Доктора добивают лучше, чем лечат. От ее шипения становится тошно, но из последних сил я стараюсь сохранять спокойствие. Мысль, что быть с Еленой мне остается всего несколько часов, въедается под корку. Да, эта мысль, пожалуй, хуже полученной от Аддерли пули.       - Я не уйду, ты же знаешь.       - Если тебе удается обманывать закон в суде, тебе не удастся это сделать здесь, Лео. Не уйдешь, тебя выведут. И вообще, чем сдалась тебе эта девчонка? А еще интересней, чем сдался ей ты…       Действительно, кто мы для тебя? Лишь мусор? Папаша, из-за которого с тебя взяли присягу, и еще один ребенок, который умрет в этих стенах. Где же человечность, Джо? Или такая работа ее выбила?       - Прошу…       - Я все сказала.       В своем бессилии я жалок. Дверь ее кабинета трещит от той силы, с какой я ею хлопаю. Разнести бы ее на щепки. С этим хлопком и дождь, и скрип ручки о бумагу – все эти звуки исчезают. Я остаюсь один, в собственной тишине и пустоте.       В коридоре желание курить перевешивает любые другие мысли. Я достаю зажигалку и пачку с сигаретами и закуриваю, прямо здесь. Не прячусь и не ищу пустого места. Тише, чем здесь, нигде не будет. Дым проникает внутрь, наполняя меня изнутри. В голове мутится еще сильнее. Не знаю, сколько проходит времени, я больше не смотрю на часы. Скуриваю четыре сигареты и только тогда успокаиваюсь. Черт возьми, а ведь я обещал. Только вот все мои обещания теперь лежат у моих ног растоптанные и помятые. Они есть, они здесь со мной, но восстановлению уже не подлежат. И не поймешь, то ли срок годности кончился, то ли пользовался неаккуратно…       Огонек, сжигающий бумагу и табак, в темноте коридора кажется искрой. Я слежу за ним все время, пока курю. Мне этого не хватало. Возможно, сигареты – и есть дьявол? Лучше бы меня настигла смерть курильщика, да побыстрей. Прежде, чем успею бросить. Аврора права, этот мир не заметит моего и ее исчезновения.       Аврора. Елена. После четвертой сигареты в голове становится ясно. Или это дым так заполняет ее? Мне нужно быть с ней. Все это время, я должен провести с ней. С досадой смотрю на кабинетную дверь и иду от нее прочь. Я мог не приходить и сюда. Сигареты мне были не нужны, пока рядом со мной была Аврора Гилберт. И не важно, что делало ее такой. Дым, огонь или рак. Ступая в больничных коридорах, я слышал, как на руке звенит ее медальон. Глядя на него, я больше не чувствовал тревогу. Только спокойствие.