Под свинцовыми пулями

      Коридоры казались длинными и бесконечными, но лучше бы это было так. Мы шли по ним так долго, что минуты – и даже секунды – троились. Время растягивалось, как мед, стекающий по стеклянным краям банки. Стены удлинялись, петляли. Еще немного и они бы свернулись в ленту Мебиуса.       Рука Елены цепко держала мою, сжимая ее. Я же, в свою очередь, пальцами обхватил ее запястье. Кожа на ее запястьях была гладкой и тонкой оболочкой, полной в своем сером цвете. Чувствуя эту кожу под своими пальцами, но вспоминая при этом Кэтрин, я понимал, что ничто не исчезает бесследно. Память хранит эмоции, чувства и образы, подобно полкам. Подобно комнатам. Словно архивы, заполненные или пустые, не важно. Они закрыты до поры до времени. Они забыты до поры до времени...       - Пока что на моем поле еще много фигур... все станет намного проще, когда не останется ни одной, - произнесла Елена, подходя к нужной двери. С самого конца нашей игры настроение ее меня волновало, и именно поэтому я вздохнул с облегчением, когда вновь услышал ее нездоровый, но такой нужный смех. Ну а пока...       Она попросила меня убрать свет. Мои пальцы аккуратно коснулись жесткой хлопковой ткани штор и погрузились в нее, сжимая. И прежде, чем задвинуть их, я увидел город. Он был так далеко, а магистраль бежала к нему и – прочь. Проведя в этом городе половину своей сознательной жизни, я понял, что все дело во взгляде. В точке преломления, которую достигаешь, познавая жизнь, свое окружение и смысл всего, через что прошел. Призма моих очков, все дело в ней. Сменив ее однажды, понимаешь, что все кажется иным, ненужным, не твоим... По стеклу стремительно сбегали капли, образуя поток. Отделяя меня от города, который теперь, в своей сущности, представлял...       - Надвигалась буря, ему это было отчетливо слышно в плеске волн, а они обычно не приносят ничего, кроме зла*, - ее голос не потерял своего надрыва и драматической интонации до конца, а закончив, Елена засмеялась, захлопнув книгу, и, отвернувшись от меня, продолжила колдовать у видика и просматривать коробки с дисками.       - Не нагнетай, - улыбнулся я.       И задернув шторы, погрузил игровую комнату в еще больший мрак, чем тот, которым обязала буря.       …такое бесполезное место.       Пока Елена возилась с проводами и дисками, я поставил два стула прямо перед экраном, выбрав между ними небольшое расстояние. Как раз такое, чтобы не смутить ее, но и не оттолкнуть...       - Что мы будем смотреть? – спросил я и уселся на один из стульев.       - Погоди, - пробормотала Аврора, продолжая перебирать все диски, - никак не могу найти.       Экран довольно старого телевизора уже горел синим, когда девушка победно выудила прямоугольную коробку из общей стопки и, повернувшись ко мне, затрясла ею перед собой:       - Сомния! – воскликнула она и вытащила диск.       - Сомния? – переспросил я.       - Сомния, - подтвердила она, произнеся это, как само собой разумеющееся, - или сон по-латыни.       Через минуту Елена уселась рядом со мной, на стул, сложив ноги в позу по-турецки, и накинула себе на плечи одеяло, которое выудила из шкафа. Довольно предусмотрительно, подумал я прежде, чем мелькнули первые картинки фильма.       Определенный жанром ужасы, он, однако, не был таковым. Уже на десятой минуте просмотра я понял, что Елена, несомненно, знала, что выбирала. И что хотела мне показать... Инсомния главной героини – на латыни – или же просто: бессонница, вызванная стрессом на почве потери ребенка... сына. Глядя в экран, я закрыл глаза. Динамики все гудели и гудели, а она говорила:       - Я знаю, что это был не сон. Это было так явно... я видела его. Я видела Шона**.       Я видел Адама, Джесси. Я тебя понимаю. Глаза мои были закрыты, Аврора молчала, предоставляя то важное, что в данный момент мне так было нужно – тишину. Вспомнив об ее игре, я понял, что со смерти Адама боялся подходить к морю. Да, я гулял по берегу, по щиколотку в песке - песок забивался в обувь. Но я боялся, что оно меня не омоет, но растворит… Как растворяло прошлое каждый раз, стоило моему подсознанию получить стимул, стоило двери приоткрыться, а коробке намокнуть...       …эта коробка, которая была вокруг, за сегодня уже потеряла форму. Елена не скреблась и не приподнимала крышку. Она ее раздалбывала, полностью уничтожая.       Рука ее, однако, к середине фильма показалась из-под одеяла и обнаружила мою, уверенно сжав ее. Елена сосредоточенно глядела на экран, где Коди уже кричал:       - Я не сплю! Я не сплю! Я не сплю! Я не спл...***       Рука ее затряслась, когда мальчик упал с кровати, когда оказался в руках Джесси. Елена же сжала мою руку и задышала, прерывисто и часто. Это именно то, о чем ты мне говорила, Елена? Так воздействует на тебя сон? Не исцеляя, а наоборот, подавляя. Стирая полностью не только чувства, но и контуры, сознание и... личность.       - Рак путает сознание, это один из симптомов болезни, - произнесла она дрогнувшим голосом, как будто снова читала мои мысли, - лекарства стимулируют этот процесс. Я больше сплю, больше... забываю себя, время, людей, обстоятельства, я забуду и тебя, Деймон. Болезнь и так отобрала у меня все. Не хочу лишаться последнего...       Слушая ее, я размышлял о том, что и я не хочу этого последнего лишаться. Для Адама это был самолет, для Марго семья, а для меня Елена. Нет, я не болел раком, и эта болезнь не тянула меня от нее. Но она тянула ее от меня. Такими темпами мне никогда не найти ее вагона. Этот поезд слишком велик. На такие масштабы мне не хватит времени…       Размышляя об этом, я кладу руку поверх ее руки, думая, что она ее отдернет, ведь за этот день я понимаю, что Елена Гилберт независима в своих словах, сильна и вспыльчива. Она не позволяет жалеть себя, однако... своей руки не отдергивает. Лишь придвигается ближе и кладет свою голову мне на плечо, прижимаясь ко мне. Еще ближе и сильнее, чем прежде. Вокруг нас мрак, который рассеивает лишь свет от телевизионного экрана. Мы на островке света, мимолетном и неизбежно влекущем к концу, который настигнет его, стоит фильму закончиться.       В какой-то момент мне начинает казаться, что Елена нереальна, как и море, что мы представляли, но этот внезапный страх быстро проходит. Память хранит эмоции, чувства и образы, подобно полкам. Подобно комнатам. И ее имя медленно отделяется от Катерины, образуя в моей голове новое помещение. Более просторное и светлое, более обширное и более значимое.       Глядя, как на экране сына отрывают от матери и уносят, я слышу ее голос:       - Как же удивительна эта жизнь, Деймон, - она дышит мне в шею, придвигаясь все ближе, - в ее жестокости не видно дна.       Я молча соглашаюсь с ней, и остаток фильма мы досматриваем уже в тишине. Голова Авроры покоится на моем плече, тем самым даря мне утешение и даже... спокойствие за нее. Когда же картинку сменяют плывущие строчки титров, Елена произносит:       - Мой поезд мчится все дальше.       - И куда же? - спрашиваю я, глядя в телевизор и, скорее, ощущая ее улыбку, чем видя ее.       - Если бы я только знала, Деймон... Если бы люди знали, куда мчатся их поезда, было бы не так больно...       Утром мне не показалось, придуманная многими часами раннее метафора понравилась Елене. Понравилась настолько, что своими железными путями прочертила весь остаток ее жизни. И не только ее...       - Скажи мне, - начала она тихо и смело, прервав мои мысли, голос ее нарастал так, как будто она была уверена в своих словах: - какая любовь в твоей жизни была самой... сильной?..       - Адам, - произнес я немедленно и с такой же уверенностью, как и она.       - Я так и думала, - улыбнулась Аврора, отстраняясь от меня, позволяя взглянуть на нее, любоваться ею, - утром ты сказал, что эта книга...       - ...помогла мне сделать выбор, - закончил я за нее.       - Да, - согласилась Аврора и продолжила уже не так смело, но скорее осторожно, - я хочу сказать, что газеты... они искажают. Их слова, я им не верю. Конечно, факты я не опровергаю, но и не виню тебя, Деймон, понимаешь меня?..       Елена заглянула в мои глаза, и этот взгляд так походил на то, как я держал ее руку. Утешение, поддержка и сострадание, но главное – понимание, вот, что он выражал. Окутанная мраком, глядящая из мрака, Елена была обворожительна, как девушка, пришедшая на свидание, а не на свой последний разговор по душам... она улыбнулась, возможно, ощутив то же, что и я. То же, что в последствие послужит причиной моей уверенности в том, чего нужно было избегать, но и... к чему хотелось стремиться. Но дело было в другом: ее очарование растопило тонкий лед тех мыслей, которые позже опровергнут правильность моего поступка.       - Значит, она была самой сильной, - подвела вывод Елена, глядя на меня из темноты.       - Она была настоящей, - задумчиво произнес я, соглашаясь.       Проходит несколько минут, прежде чем Аврора пододвигается ко мне. Ее слова звучат громко и внезапно, но от этого не теряют своего смысла:       - Промахов не будет, Деймон. Они всегда будут целиться точно, прямо в сердце, вот сюда. Они попадут, не промазав, - она положила свою руку мне на грудь и застыла. - Но что ты можешь сделать, так это позволить им попасть. Они будут думать, что прострелили твое сердце. Но на самом деле, пули застрянут, не привнеся никакого разрушения.       Она некоторое время держит свою руку на моей груди, и я понимаю, что эта рука, она... прожигает ткань футболки. Невидимые волны достают прямо до сердца, заводят его, снова и снова, перезапускают...       После ее монолога мы сидим молча, каждый думая о своем. Я думаю об Адаме, возможно, это лишь впечатление от фильма, послевкусие ее слов, но... никто из нас не знает ни минимума, ни максимума своих жизней. В этом вся правда. А узнав, мы стремимся жить. Смерть, как стремление жить дальше. Парадокс, да и только.       - Я бы покурила, - произносит Аврора внезапно, кутаясь в одеяло до самой шеи, так, что видно остается лишь голову.       - А я бы нет, - произношу я твердо и неожиданно даже для себя, - в нас и так хватает этого дыма...       - Тоже чувствуешь, сколько дерьма внутри? – она снова обращает на меня свои глаза.       - Угу.       Неожиданно для себя в ее глазах я обнаруживаю свет. Такой малый и едва заметный огонек, видный лишь потому, что дым ее рассеялся во мраке. Этот огонек похож на те, от которых тлеют сигареты. Это искра...       - Знаешь, - произносит Елена, - мне нехорошо, тошнит от этой жизни и от всего...       - Позвать врача? – прерываю я ее, готовый тут же встать.       - Нет, это... необычное отравление, - она слабо улыбается своим мыслям, глядя в экран телевизора, на котором уже появился синий фон – титры и те закончились, - скажи, встреться мы по-другому, при других обстоятельствах, ты бы... – она немного медлит, прежде чем сказать, - ты бы нашел мой вагон?..       - Я бы не перестал пытаться, Елена, - произношу я, чувствуя, как лед противоречий во мне тронулся, тая и по-новому заполняя собой мои мысли.       - Мило, - говорит она, вроде бы обрадованная, но не меняющая гнетущей атмосферы своих слов, - хоть и невозможно.       Елена Гилберт полностью поворачивается ко мне, распахивая одеяло, но все же оставляя его на своих худых плечах. В ее следующих словах я слышу ту же осторожность, с которой она говорила об Адаме:       - Я хочу тебя попросить, - начинает она и выдерживает паузу, что придает ее словам и образу еще большее очарование, - кое-что, взамен медальона.       - Да? И что же?       - Боюсь, ты не согласишься, Деймон, - она улыбается, не сводя глаз с незримой точки, глядя не на меня, но сквозь меня.       - Что это, Елена?       Мысли мои уже начали рисовать просьбы разных форм и разного содержания, когда ее голос, вновь прорвав тишину и мрак, произнес:       - Поцелуй.       - Поцелуй?..       - Поцелуй меня, это... достаточно масштабно?..       Теперь она смотрит на меня с мольбой и немым вопросом: ну, и что дальше, Деймон? - И что дальше, Деймон? Семнадцатилетняя девушка хочет твоей близости, Деймон, - вторит внутренний голос, и в следующую секунду я попадаю под очаровательный мрачный свет серых глаз Авроры Гилберт. Видя в них все ту же искру, я вспоминаю другой фильм, где говорили, что любовь не может появиться из ниоткуда, сначала должна быть искра****. Я кладу руки ей на лицо, чувствуя, как в ладонь давят скулы.       - Наша интоксикация этим миром понятна, Деймон, - произносит Елена, видимо, и в моих глазах видя что-то свое, - так давай отравимся вмест...       Елена замолкает на полуслове, ведь я не даю ей договорить, приближаясь к лицу. Провожу большим пальцем по ее нижней губе, чувствуя ее холод, ее страх и желание. Елена замирает и подается вперед. Готовая, отчаянная Елена... У ее губ совершенно нет вкуса. В целом, наш поцелуй довольно целомудренный, я даю ей возможность привыкнуть к ощущениям. Боясь повредить, отчаиваясь беречь... Аврора, однако, продолжает сама. Она углубляет поцелуй, тем самым вводя меня в ступор своей... смелостью?.. Только теперь, целуя ее, я понимаю, как женщины способны дарить себя. Глупо было сравнивать эту девочку с Катериной, нельзя было сравнивать эту девочку с Катериной. Цветы нежности определяли Елену, в то время как для Кэтрин не было ничего ближе лезвий... Это не Елена копия, а Кэтрин. Штампованная копия, края которой в моей памяти размыты.       Жестокость всегда рождается с малого. Я более чем уверен, что в детстве, сидя на берегу моря, такие, как Кэтрин и отец Елены, всегда разрушают песчаные замки, которые, возможно, сами и построили. А потом, вырастая, разрушают людей, уже не замечая, что совершают. Их мир - сплошная череда песчаных замков разной формы и разной величины...       Кто бы мог подумать, что в этой тихой и молчаливой девочке обнаружится такой порок, как жадность? Жадность до поцелуев, до объятий. Жадность до понимания, до любви. Жадность до сумасшествия.       Я с неохотой отстраняюсь, чувствуя, как заведенное сердце сбило ритм. Смотрю на Аврору, губы которой опухли и раскраснелись, как и мои, наверное.       - Ух-ты, - самозабвенно произносит она, улыбаясь. Вот именно, ух-ты, Елена.       В твоих глазах азарт, интерес, увлечение. Что мы творим, Аврора? Мала ли ты, Аврора, для того, чтобы понять, что это неправильно?.. Я почти вдвое больше тебя, у меня жена и сын... были. У тебя – не было никого. Но все дело в другом – когда вокруг тихо, а в душе все мертво, наш дьявол начинает петь серенады. Ты слышишь их так же хорошо, как и я вижу свет твоих глаз. Ведь дело не в любви, Елена. Я отстраняюсь от тебя настолько, насколько это позволяют два сдвинутых стула.       Искра ведь не признак любви. Это показатель того, что ты все еще жив.