amantes sunt amentes

минсок надирается в хламину прохладным осенним днём. минсок пьёт так, будто деньги его никогда не кончатся. деньги его и правда никогда не кончатся, потому что карточка родителей – на ней много. минсоку можно надираться. минсок надирается в хламину и переругивается со всеми друзьями. когда-то давно, года этак два-три назад, они оставили его досыпать на вписке под предлогом «ты так мило спал», а сами пошли догоняться. они, может, и искренне, но только минсоку тогда всё равно было обидно, потому что так всегда – без него. он уже, в общем-то, привык, что всё всегда без него – и сейчас уже даже не обидно, потому что обиды – это его проблемы. это его несбывшиеся ожидания, это его неоправданные надежды, это его ошибки. не ожидай – не разочаруют, не сделают больно. только в глубине души всё равно так по-глупому обидно, потому что зачем тогда делать вид, что нужен, если на самом деле за говно держат? он думает об этом, опустошая желудок после адской мешанины коктейлей и шотов, склоняясь у холодного дерева и давясь судорогами. минсоку, в общем-то, уже ничего и никуда не хочется, можно прямо здесь сесть и застыть – всё равно разницы никакой и никому нет дела. он достаёт дрожащей рукой телефон и смотрит: 4:20 утра. звёздное небо на экране блокировки. рыжий котёнок на экране «домой». только бы хань никогда не увидел. он не поймёт, он не простит. и минсок убирает телефон, не решаясь ни позвонить, ни скинуть смску. на улице холодно, и зуб на зуб не попадает. скоро уже пора будет переодеваться в зимнее и менять кеды на ботинки. минсок застрял в своей беспечной юности и не хочет замечать, что пора взрослеть. пора понять, что хань – это не навсегда. что хань – тоже может устать. только окоченелые руки сами снова достают телефон, и в последнем диалоге появляется «я в рпобек заюери». минсок ждёт и надеется. потому что хань – это почти как навсегда, только пока не устанет. и спустя три выкуренные сигареты – вообще, минсок не курит, но так случается – и сколько-то десятков минут он отогревается в тёплой машине и слышит, как хань отчаянно его материт, и всё ждёт того момента, когда он устанет. отчаянно хочется целоваться, чувствовать на себе чужие руки, которые гладят и обнимают, но пока его аккуратно раздевают и кладут на мягкую кровать, нежно жалея и приговаривая: - ну что же ты так, ну зачем. минсок, чего ты постоянно ищешь? минсок, может, хватит? слышишь? надеюсь, что нет, потому что если слышишь – забудь. это всё говно, мы с тобой топчемся на одном месте. я бы много тебе хотел сказать, но как? я не могу. может, сделаешь что-нибудь? может, хватит? и минсок делает вид, что не слышит, потому что как сказать ханю, что он как последнее пристанище? что он, пусть и не нужен, но без него совсем как без опоры? потому что больше не к кому. и минсок молчит – только тихо всхлипывает, и хань гладит его, будто бы очень любит, будто бы хочет помочь. минсок думает о том, что хань тоже врёт, пусть даже так убедительно, но уговаривает, что за эту нелепую тяжкую ложь отомстит завтра. а пока – тихо заснуть в тёплой кровати. пока хань не спит – это слышно. хань стережёт его – это отвлекает и раздражает. присутствие ханя – незримо. но минсок чувствует и неуютно ёжится в кровати. хань, видимо, думает, что ему холодно, и, заботливо подтыкая одеяло, гладит его по волосам. минсоку тошно, потому что не понятно, кто говно – он, который испытывает и проверяет, или хань, который так безбожно врёт. правда, всё ещё непонятно почему. и минсок засыпает, потому больше думать нет сил, но обещает себе понять ханя и понять, что происходит на самом деле. новый день приносит минсоку отёкшие глаза и спящего ханя. он пытается понять, почему вчера был таким сопливо-сентиментальным, но, в общем-то, быстро находит ответ. но сейчас он уже трезвый. новый день приносит минсоку тяжесть чужой руки на собственном теле и противную кислую влажность на языке, которой не перебить чувство отвращения к себе. новый день приносит минсоку очередную возможность его проебать.