Слова здесь лишние

— Ты ничего мне не расскажешь об этом? — улыбнулась Габи, взмахнув руками. Илья осмотрел зал с картинами и растерянно улыбнулся. Его рассказ о Сергее Иванове, которого Ягода родила в 65 лет, точно не произведет на нее должного впечатления второй раз, учитывая тот факт, что и первый раз Габи восприняла его с иронией. — Просто смотри, — нашелся русский и подошел к первой попавшейся на глаза картине, — видишь эти невероятные цвета? Какие мазки делал автор… Иногда лучше оставить историю в прошлом и просто наслаждаться результатом. — О, даже так? — выгнула брови немка. — Я уж думала, что ты будешь рассказывать о каждой картине. — Зачем? Под картинами все написано, — пожал плечами Илья, для которого этого вполне хватало, чтобы совсем не упасть в грязь лицом. — К тому же доскональный разбор картин может стать очень скучным, давай лучше поговорим? — предложил Курякин, которого сейчас больше всего интересовал вопрос, когда эта экскурсия закончится. Мужчина терялся в догадках, что Наполеон мог обсуждать с немкой. Что они говорили о нем? — Ты сказала, что большевик не в форме, что-то случилось? — Ты же сам сказал, что он очень переживает, по нему вчера это было видно. Он, наверное, страшно устал от этих походов к врачу, — уклончиво ответила девушка. — Переживает по поводу? — выгнул бровь Илья. — Ну, воспоминания о родителях, о военных годах, — пожала она плечами. — Ты же сам мне так сказал. На него, наверное, КГБ давит сейчас, раз уж нашу команду думают распустить. — Ммм… да, наверное, — растерялся Курякин. — А что ты собираешься сказать ему завтра? — Ты же знаешь, — улыбнулась Габи. Но Илья не знал! Он не знал и очень переживал по этому поводу. Ему выдался прекрасный шанс подготовиться к завтрашнему дню, но девушка упорно не хотела обсуждать с ним тему завтрашней беседы. — Освежи мою память, — попросил он, — заодно потренируешься. С ним наедине, наверное, и сказать ничего не сможешь, всегда же молчишь. — Молчу, потому что не хочу на него давить, — хмыкнула девушка и ушла немного вперед, рассматривая приглянувшиеся ей картины. — Прошу, давай не будем о нем. Я и так постоянно о нем думаю, а это нелегко. Курякин безнадежно вздохнул. Страшно было представить, как поведет себя Наполеон завтрашним днем. Определенно надо что-нибудь придумать, чтобы перенести эту встречу или хотя бы отрепетировать каждое слово. Наполеон не должен сказать лишнего! Но что он должен будет сказать, если сам Илья не знал, к чему вели эти запутанные отношения? Все так переплелось, что в узле было теперь три нити, и как распутать этот дьявольский узел никто не знал. Они обошли почти все залы музея, а потом недолго прогуливались по городу. Илья наблюдал за Габи и впервые в жизни не чувствовал от этого неловкости. Теллер ему нравилась, но эмоционально привязывать себя к ней еще больше ему было страшно. Это неверный путь для любого агента, но для Курякина этот путь вел в пропасть. Ему отчаянно хотелось пересилить себя, но навязчивые ассоциации лезли в голову. У него и Наполеона проблема была почти одна и та же: один не мог отпустить прошлое, тая обиду на каждую женщину; другой слишком долго игнорировал свои страхи, от которых продолжал страдать, когда истинные желания сбивали отработанную схему действий. Илья не мог найти своего успокоения ни с женщиной, ни с мужчиной, запершись глубоко в себе. Женщины возобновляли его воспоминания о матери, заставляя задыхаться от стыда своих прошлых поступков; мужчины тоже выходом не были. — Наполеон, давай зайдем в аптеку? — голос девушки отвлек от мыслей. — Зачем? — не понял русский. — Я хочу купить обезболивающее для Ильи, у него вчера сильно болела голова, — с неприкрытой заботой в голосе отозвалась немка, которая и была причиной его головной боли. — Ты не его нянька, — на манер Наполеона высказался Курякин, который на самом деле был даже тронут ее опекой. Ему вдруг страшно захотелось вернуться в собственное тело прямо в эту минуту, чтобы лежать в своем номере и ждать ее с таблетками. Чтобы чертов кошмар закончился раз и навсегда. Но он продолжал идти рядом с ней и безнадежно придумывал слова. Был бы он собой, ему не пришлось бы говорить. Молчание не было выходом, оно натягивало их нервы (особенно от этого страдала Габи), но Илья мог быть самим собой. — Перестань, он же твой друг, можешь ты хоть при мне снять эту свою маску? — возмутилась Теллер. — Какую еще маску? — усмехнулся Курякин. — Ты можешь сколько угодно выводить его в моем присутствии, но мы же оба знаем, что ты тоже за него переживаешь, когда есть для этого весомая причина. Иначе ты бы не стал поддерживать его все эти дни. И меня тормозишь, когда я слишком беру разбег. Если бы не ты, я бы все только испортила. Илье сейчас явно не до меня, раз он снова так замкнулся в себе, — они вошли в аптеку, и девушка купила обезболивающее в стеклянном пузырьке. Илья не без удивления раскрыл для себя новую сторону Габи. Ведь между ними было слишком много недосказанности, а с Наполеоном она могла быть собой. Она могла быть собой с тем, кто сейчас судорожно продумывал каждую свою фразу. Да и Соло тоже удивил. В глазах Теллер американец был чуть ли не единственным близким для Ильи, ну, что за вздор? Соло был его напарником, да, но точно не близким другом. Хотя последние месяцы так все переменили, что Наполеон, в самом деле, выходил человеком, который знал о нем все. Габи продолжала говорить об отношениях Ильи и Наполеона всю дорогу до отеля. Курякин даже с неким облегчением вздохнул, поняв для себя, что девушка на него не таит обиду. Ему было неизвестно, что Наполеон наплел о переживаниях и прочих трудностях общения с ним, но Теллер на удивление отнеслась к этому очень серьезно. — В конце концов, — продолжала немка, — сейчас я могу относиться к Илье только с пониманием, даже если мне непонятно ничего, что между нами происходит. Когда придет время, он мне все расскажет, как думаешь? — Вполне возможно, — искренне улыбнулся Курякин, чуть прикусив губу. В лифте он по привычке нажал на свой этаж. — О, ты решил проведать Илью тоже? — улыбнулась Габи. — Э… нет, то есть да, то есть, я хотел сказать, — вдруг замялся он и тяжело вздохнул, — может, я передам ему таблетки сам? — Я могу сама это сделать, к тому же я хочу его проведать. Вдруг ему нужен врач? — Уверен, он обойдется и без врача, — решительно продолжал Илья. — Так, Наполеон, что происходит? — нахмурилась та. — Ты целый день подбиваешь меня говорить только о нем, но не хочешь, чтобы я зашла к нему? — Вовсе нет! Ты просто слишком переживаешь за него, он не ребенок, — нашелся мужчина. — Ты ревнуешь? — улыбнулась Теллер и по-дружески погладила плечо американца. — Нет, я… уф, — Курякин сдался. Он просто не мог объяснить девушке причину, по которой ей не стоит видеться с Ильей сейчас, ведь она целый день и так провела с ним! — Ладно, сам передашь, — сдалась она, — может, ты прав. С моей стороны забота может выглядеть навязчивостью, да? Пойдем к тебе, я бы не отказалась немного выпить. Илья облегченно вздохнул, но уже ближе к номеру Наполеона он вдруг вспомнил, что очень сильно просчитался. Ведь сегодня утром он запер Наполеона в его же номере с Мари! Опасения не остались беспочвенными, потому что когда они подошли к двери, на ручке висела табличка «Не беспокоить». Габи этому не придала никакого значения, но стоило двери открыться… …раздался женский смех. Илья переглянулся с немкой и первым зашел в номер, следом зашла Теллер. — Она еще не ушла? — вспомнив про женщину из шкафа, спросила она и замерла, услышав и мужские мычания. Когда они оба посмотрели в сторону постели, то в буквальном смысле остолбенели. — Илья? — почти неслышно вырвалось у нее. Теллер не могла поверить своим глазам. На кровати Соло Илья развлекался с метрдотелем ресторана. Эта девушка не раз встречала всю троицу и сажала всегда за один и тот же стол у окна. — Какого черта?! — рыкнул Илья, и Габи от неожиданности дернулась в сторону, впервые в жизни увидев Соло таким злым. Чем-то его взгляд напомнил взгляд Курякина, да и руки у него стали подрагивать от напряжения. Наполеон, наконец, отвлекся от своего развлечения и тоже замолчал, увидев в номере подругу. Неловкость не прошла и мимо метрдотеля. — Знаешь, — вдруг выдохнула Габи Наполеону, выставив перед собой руки, — забудь все, что я сказала сегодня! — она ревностно оглядела милующуюся парочку и полезла в свою сумочку. — Вижу, Илья, головная боль у тебя прошла?! — она вытащила склянку с таблетками и с силой кинула ее в мужчину. Никто не сомневался, что будь у нее граната, она бы сделала то же самое, оставив кольцо себе. — Габи! — крикнул Соло, но девушка, толкнув американца (Илью), поспешила выйти. Ей вдруг стало понятно, почему Наполеон не был собран с утра; кто на самом деле прятался в гардеробной; почему Соло хотел передать таблетки сам! Курякин так долго тянул ее нервы, говорил о каких-то сложностях, а сам на самом деле развлекался с женщинами так же, как и Наполеон! Но почему не в своем номере? Небось, боялся, что Габи придет со своей заботой! Спустя пару минут из номера выбежала и потрепанная брюнетка, поправляя на ходу свою форму. Курякин, дождавшись желанного уединения, подскочил к Наполеону и, забыв обо всем, с силой съездил кулаком по своей же роже. — Успокойся! — выкрикнул Соло, отпихнув от себя русского. — Я же сказал, чтобы ты не смел этого делать! Это мое тело! — взревел Илья. — И Габи! Она видела меня с женщиной, не тебя, а меня! Что я ей скажу потом?! — Это досадное недоразумение! — высказался тот и потер место удара. — И вообще, ты же сам не знаешь, чего хочешь! Я только решил твою проблему. Может, ей как раз и не хватало небольшого разочарования! — Разочарования? Во мне?! Я не заслужил ее разочарования и не хотел ее обижать! Сука, ты не имеешь права портить мне жизнь! Что с тобой?! Неужели ты не можешь удержать свой член?! — Я могу, но не в твоем теле! Тебе это тоже было нужно! Уж теперь ясно, с чего ты такой долгий! Если годами не трахаться, то конечно! У меня боль прошла только недавно! Да и ты хоть одну бабу осчаст… — Соло не договорил, запнувшись на полуслове. Илья схватил его за халат и с силой вжал в стену, замахнувшись кулаком для удара, но Наполеон быстро остановил его руку и в следующий момент опрокинул на пол. – Все! Хватит! Только сейчас американец осознал, что Илья действительно сильнее. Его тело было сильнее, потому он, пусть с трудом, но удерживал русского, запертого в теле агента ЦРУ. — Ты не должен касаться женщин, идиот! — пропыхтел Курякин, с огромным усилием оттолкнув от себя мужчину. Тяжело дыша, русский присел на полу и закрыл ладонями лицо, представляя себя в объятиях этой брюнетки. Почему-то картины в голове были такими реалистичными, будто он не воображал себе все это, а просто вспоминал. И Илью начало трясти. — Не должен их касаться так же, как они касались ее… Виски сдавило у обоих сразу. Наполеон не сразу понял, о чем говорил Илья, но когда страшная боль сдавила голову, а память выплюнула очередное воспоминание из прошлого, Соло испугался, почувствовав дрожь в руках. Ему хватало видеть приступы Ильи, но испытать на себе это он готов не был! — Эй, возьми себя в руки! — Наполеон схватил Илью за плечи, а потом отодрал его ладони от лица, чтобы заглянуть в глаза. — Только не срывайся! Слышишь меня?! Воспоминания продолжали застилать сознание обоих, и Соло впервые так глубоко окунулся в переживания Ильи, почувствовав в этот момент всю силу удушающего стыда за поступки, которые не совершал. Я убираю грязную посуду из зала, бросаю ее в раковину и иду открывать все окна, чтобы проветрить квартиру. В мусорное ведро полетели бутылки от водки. Сколько не убирай эту квартиру, ее уже ничем не отмыть. Я бросаю убираться, хотя не закончил, и иду в комнату мамы, чтобы, наконец, высказать все, что я думаю по этому поводу. Но мама крепко спит, и ее никак не разбудить, да и мне уже не хочется. Когда она спит — она моя мама, не чужая мне женщина, раздающая свою ласку тем, кто этого не заслуживает. Соло с силой сжал свои виски и замотал головой. Он не хотел об этом думать! Но картины продолжали выстраиваться в ряд, герои оживали, и все приходило в движение. — Ненавижу! Ненавижу ее! — выкрикнул Наполеон, озвучивая даже не свои мысли. Илья замер от своего же голоса, и боль даже немного стихла. — Не говори так, — выдохнул он, — не смей так говорить о ней! — Тогда не отключайся, большевик, — Соло прижал ладони к щекам мужчины, — я не выдержу твоего приступа. Смотри на меня, что ты видишь? Ты видишь, как больно тебе вспоминать о ней? Признайся же, что за любовью прячется ненависть к ней. Она ранила тебя. — Заткнись, не говори о ней! — Тогда не думай о ней! Ты так болезненно относишься к женщинам из-за нее, из-за своих воспоминаний. Мужчина должен касаться женщину так интимно, как они прикасались к ней, ты сам хотел ее так касаться… — Замолчи! — Илья не мог этого слушать, но Наполеон продолжал вливать в его уши то, что он открыл для себя лишь сейчас. Он и раньше вел к этому, но сейчас он говорил все голосом Ильи. И русский внимал своему голосу, с мукой сжимая веки. — Ты должен отпустить прошлое, это давно закончилось. Слышишь? Боль стихла. Они оба молчали, но Наполеону не нужны были слова. Сейчас он понимал Илью без слов, прижимая его к своей груди. Эксперимент, однако, все же удался. Еще никогда они не были так открыты друг другу.