hold me in your beating heart

Зейн стоит возле кабинета истории опираясь на школьный шкафчик и поджидает конца урока. Это не его урок, его класс ушёл раньше, потому что их учитель заболел, но ему всё равно приходится провести время на территории школы, дожидаясь, когда начнётся репетиция. Он не актёр, даже не попал в массовку, но несмотря на это сумел остаться причастным к спектаклю, когда режиссёр сочувственно предложил, что у него бы отлично получилось следить за освещением. И Зейн мог бы отказаться и уйти, просидев дома остаток вечера: вспоминая смех знакомых и ощущение жалостливых взглядов одноклассников, но он этого не сделал. Он не сделал ничего, что могло бы показать его слабость и неуверенность в себе, поэтому он согласился. И теперь ему только приходилось наблюдать, как у других исполняется мечта — сыграть в школьной пьесе. На самом деле, жизнь Зейна Малика едва ли можно было назвать счастливой. Он никогда не был лучшим учеником, никогда не отличался успехами во внеклассной деятельности, он не был тем сыном, которым гордились родители, всё и всегда шло наоборот. Его семья переехала в Холмс Чапел, когда Зейну было тринадцать, именно тогда его отец — бригадир Ясер Малик решил подать в отставку и попробовать вернуться к нормальной жизни, что не представляла собой нахождение в военном городке среди сотен молодых солдат и кадетов. Теперь, спустя несколько лет, Зейн может сказать, что это было одним из лучших решений, что когда-либо принимал его отец. Это было потрясением для всей большой семьи и одной из самых нашумевших новостей того времени, которую обсуждали жители тихого городка: влиятельная семья военного решила поселиться в сонном Холмс Чапеле. Когда Зейн нервно и настороженно пересекал порог новой школы, заметно отличавшейся от той, где ему приходилось учиться раньше, он чувствовал на себе десятки любопытных взглядов, рассматривающих его с ног до головы. Он не думал, что сможет вписаться в предложенную ему обстановку, не тогда, когда ещё утром, находясь дома, отец принёс ему пару начищенных чёрных военных ботинок, название которых Зейн настойчиво отказывался запоминать, и штаны цвета хаки, так явно напоминающие ему о кадетах, которыми командовал его отец. Он командовал всеми, Зейном в первую очередь. В этот же день ему пришлось делать вид, будто он не обращает внимания на взгляды незнакомцев и тихие смешки за спиной, хотя только этого было уже достаточно, чтобы до конца дня испортить ему настроение, заставить без всякого энтузиазма представиться новому классу и остаться в библиотеке во время обеда. Он считал, что всё изменится, как только однажды они покинут территорию военного городка, но он ошибался. Ботинки — это единственное с чем смог смириться Зейн, в остальном же он никогда бы не смог стать гордостью для своего отца — слишком мягкий и чувствительный для того, кто, по мнению бригадира, должен стать будущим солдатом. Поэтому спустя год, когда отношения с родителями были совсем испорчены, он на свои первые заработанные деньги купил скрипку, лелея в душе мечту однажды стать музыкантом. Этот момент был той самой последней каплей для его родителей, когда они даже перестали пытаться как-то повлиять на его решения. Первый день в новой школе расставил все необходимые приоритеты, и за многие годы Зейн даже не пытался их изменить, оставаясь постоянно в тени и не предпринимая попыток стать популярнее и заметнее. Прослушивание в школьном театре было единственным, на что он смог решиться за эти несколько лет обучения, конечно же после долгих уговоров и сомнений, он выучил небольшой отрывок из пьесы Оскара Уайльда — Веер леди Уиндермир и был готов поразить всех, но у него не получилось. Гарри Стайлсу дали главную роль, как только он вышел на сцену и очаровательно улыбнулся, в отличие от Зейна ему даже не пришлось произносить слова, режиссёру было достаточно услышать восторженные возгласы из зала, чтобы понять, кто принесёт успех его пьесе. Так происходило из года в год, Гарри получал то главные роли, то первые места в соревнованиях, то лучшие оценки, даже не прикладывая к этому особого старания. Зейн ему не завидовал, с Гарри всегда было иначе. В первый же день, когда Зейн сидел в классе, дожидаясь начала урока, он думал, что все взгляды окружающих направлены на него, что все перешёптывания и смешки были только о его странной одежде или внешности, но когда он поднял взгляд, чтобы подтвердить свои предположения, то понял, что ошибался. Часть подростков, находящихся в классе, была занята своими делами и подготовкой к уроку, другая же половина наблюдала за парнем, что сидел на парте в начале класса и приглушенно рассказывал о чём-то, и всего несколько человек действительно смотрели на Зейна, но не потому что он был интересен, они смотрели то на него, то на парня на первой парте и их явно интересовало, как один прореагирует на другого. И это было странно. Тот парень рассказывал что-то с такой улыбкой, которой было достаточно, чтобы разделить его лицо пополам, он оглядывал толпу с озорством во взгляде и явным дружелюбием, что манило и привлекало всех. И, когда парень заметил, что Зейн тоже на него смотрит, это явно не доставило ему никакого дискомфорта, он на секунду остановился, оглядывая нового одноклассника, и снова продолжил рассказ. И если кто-то в этом помещение и почувствовал себя странно или некомфортно, то это точно был Зейн. Он нахмурился и внимательнее стал наблюдать за его действиями, но, как только прозвенел звонок и все медленно стали расходиться по местам, ему пришлось отвести взгляд на парту. И даже за такой короткий промежуток времени, в памяти Зейна чётко отпечатался его взгляд: светлые и счастливые зелёные глаза, которые своим теплом могли растопить даже самый толстый лёд. Он прошёл рядом, остановился, оглядев класс, и сел на свободное за партой Зейна место, и тот моментально напрягся, готовясь ответить на любую грубость, что могла быть брошена в его адрес. Он сидел близко, и его улыбка была такой яркой, что это даже пугало Зейна. Он сам не понимал, почему боится, но во всех этих движениях было что-то лживое, такое, что кричало о том, что вся доброта — это только фасад, прикрывающий собой гнилую сущность. И, вместо того, чтобы начать разговор с привычной фразы "Как дела?" или представиться по имени, первым, что услышал Зейн в свой адрес было: — Почему ты так меня боишься? Зейн был удивлён и замер на некоторое время, после чего поднял взгляд и посмотрел в глаза этому парню, стараясь всем своим видом подтвердить слова: — Я не боюсь. — Тогда почему ты так на меня смотришь? — Как? — Так, будто хочешь меня ударить. И на самом деле, возможно, он этого и хотел, но, вместо ответа, просто пожал плечами и перевёл взгляд на свои колени. Они замолчали, на какое-то время обдумывая произошедшее, учителя до сих пор не было и гул в классе немного отвлекал от разговора, но потом Зейн повернул голову и обнаружил на себе пристальный взгляд парня, который, тут же видя, что на него обратили внимание, улыбнулся, протягивая руку для рукопожатия. — Я Гарри. — Зейн. Гарри крепко сжал его руку и всё также продолжал улыбаться, не говоря ни слова больше. Зейн не знал, о чём можно начать разговор, и этот парень всё также настораживал его, поэтому он просто смотрел на парту и отчаянно хотел, чтобы учитель пришёл быстрее. Но через пару минут, он всё также чувствовал на себе внимательный взгляд и не выдержал, поворачиваясь к Гарри и чуть ли не выкрикивая раздражённо: — Что? — Ты странный, — пожал плечами парень и наконец-то отвёл взгляд. — Что ты имеешь в виду? — и, возможно, Зейн действительно считал себя странным, возможно, он странно выглядел, но он хотел услышать это напрямую, а не строить собственные догадки. — Ну, хотя бы твоя обувь, ты не думал найти что-нибудь более… нормальное? И штаны? Мы ведь не в военном лагере, — Гарри усмехнулся, и Зейн крепче сжал кулаки, еле борясь с желанием на этот раз действительно ударить Гарри. И даже сказанная с этой обезоруживающей улыбкой фраза не была доброй, теперь Гарри не казался приветливым и отзывчивым. Зейн чувствовал на себе это давление, вспышка воспоминаний о том, как он раньше пытался вписаться в новое место, быть нормальным для окружающих, но у него это не получилась, и он был уверен, что никогда не получится. — Окей, в следующий раз попытаюсь найти что-нибудь нормальное, а теперь можешь оставить меня в покое? — он притворился, что зевает, потому что на самом деле больше всего мечтал сейчас остаться наедине с собой и не думать о том, что придётся ругаться с отцом дома, пытаясь вымолить разрешение носить то, что ему действительно хочется. И Гарри действительно оставил его в покое, он пожал плечами и развернулся в сторону, начав разговаривать с ребятами на соседнем ряду, пока наконец-то не пришёл учитель и не заставил Зейна выйти в центр класса и представиться для всех. Это было грубо, кратко, настроение было испорчено, и он даже не пытался притворяться и изображать то, чем он не является, если он не вписывался, чтобы быть нормальным, он им и не будет. Первый день в новой школе расставил все необходимые приоритеты, и за многие годы Зейн даже не пытался их изменить, оставаясь постоянно в тени и не предпринимая попыток стать популярнее и заметнее. С Гарри всегда было иначе: чем старше они становились, тем он был популярнее и тем меньше у них могло найтись тем для разговоров. Но Зейн ничего не мог с собой поделать, когда год за годом наблюдая за Гарри немного внимательнее, чем за остальными, он всё сильнее и сильнее влюблялся в него. Иногда он ловил себя на том, что пялился на Гарри, думал о нём в свободное время и перед сном, когда рука опускалась ниже пояса, он вспоминал его улыбку, смех, который мог узнать, даже не поворачивая головы, его широкие плечи, что с годами становились всё соблазнительнее. Осознание того, что Гарри заполняет все его мысли пришло совершенно неожиданно и Зейн не был этому рад. И дело здесь было совсем не в том, что он — парень, а родители Зейна ни за что бы не смирились с ориентацией сына, просто это был Гарри — тот, который нравился всем и который почти не обращал внимания на Зейна, кроме редких подколов на переменах или вопросов по домашнему заданию. После четырёх совместных лет в одном классе Зейн смирился со своим положением, но участие Гарри в пьесе только подлило масла в огонь, ведь ему приходилось по несколько часов в день неустанно наблюдать за очарованием парня на сцене, когда Зейн только поправлял освещение. И когда на весь коридор громко звенит звонок, Зейн вздрагивает от неожиданности и прикрывает глаза, слыша, как окружающее его пространство наполняется шумом спешащих домой учеников. Он знает, что в этот момент открывается дверь кабинета истории, он знает, что через несколько секунд оттуда выйдет Гарри, как всегда окруженный целой толпой своих обожателей, которые будут слушать его затаив дыхание, даже если он будет рассказывать несусветную чушь. Три. Два. Один. — Малик, ты что здесь стены подпираешь? — раздаётся привычный голос, и Зейн открывает глаза, замечая, как знакомый силуэт в окружении нескольких человек стоит буквально в нескольких метрах от него. — Шевелись, давай, свет моих софитов должен сиять ярче, чем твоя унылая физиономия. Группа, окружающая Стайлса, начинает громко смеяться, но тут же замолкает, когда замечает, что сам парень даже не улыбается. Зейн отталкивается от шкафчика и разворачивается к компании спиной, он всё также не говорит ни слова, в этом нет никакого смысла, если бы только он начал говорить, все бы смеялись ещё громче и не только из-за его акцента, просто потому что он — неудачник, всегда им был и обязательно проронил бы что-то такое, что бы повесило на него новое ужасное клеймо. Поэтому он молчит, почти всегда, по крайней мере в присутствии Стайлса. Возможно, в этом виноваты и другие причины, но об этом он тоже не собирается говорить. Он проходит вперёд, стараясь погрузиться в свои мысли и не обращать внимания на разговоры за спиной. До зала, где проходит репетиция спектакля, совсем недалеко, и как только он пересекает порог помещения, то тут же спешит скрыться от взглядов Гарри и его компании. Он проходит в конец зала и заворачивает в единственную дверь, за которой скрыта лестница к осветительной будке, где он будет в абсолютной безопасности, укрытый от посторонних глаз.

***

Зейн выучил весь сценарий почти за неделю репетиций: он знает каждую реплику, каждое движение и, конечно же, помнит все места, когда Гарри находится в центре внимания, когда Зейн направляет освещение только на него, и эти моменты у него самые любимые. Он не может сказать, что расстраивается, когда смотрит на часы и видит, что репетиция затягивается уже дольше положенных трёх часов. На сцене остались всего двое: те, кто исполняют главные роли, несколько человек находятся в зале, и, конечно же, режиссёр, что сидит на первом ряду, держа в руках сценарий. Так получилось из-за Гарри, который сегодня оказался на редкость рассеянным и через раз забывал свои слова, несмотря на то, что они могли повторять один и тот же фрагмент по нескольку раз. К этому времени Зейн уже открыл выходящие в зал окна осветительной будки, чтобы лучше слышать происходящее. Гарри стоит возле стены, что посреди сцены изображает угол дома, Кессиди, которая исполняет роль его возлюбленной, в нескольких шагах поодаль. — Не подходи ко мне, отойди подальше… — начинает девушка раз в десятый, и Гарри делает к ней шаг вперёд, пытаясь взять за руку, которую она тут же отдёргивает. — Но почему? — серьёзно произносит Гарри, и Зейн даже не замечает, что повторяет за ним каждую реплику, беззвучно шевеля губами. — Ты меня боишься? — Не боюсь, — девушка замирает и Гарри делает ещё шаг вперёд. — Но ты должен уйти, может произойти что-то плохое. Она выставляет руки вперёд, упираясь Гарри в грудь, и тот ловко перехватывает её аккуратные ладони своими, быстро сокращая расстояние и смотря ей в глаза. Они замирают так на какое-то мгновение, и Зейн не может отрицать, что сейчас тоже сидит, затаив дыхание, Гарри — отличный актёр. Стайлс отпускает одну руку девушки и обнимает её за талию, и, когда та, пользуясь возможностью и освободившейся рукой, пытается его оттолкнуть, он целует её, аккуратно, стараясь соблюдать рамки дозволенного спектаклем. Кессиди какое-то время отвечает на поцелуй, и для Зейна это кажется вечностью, и, несмотря на то, что он видел эту сцену не один раз, несмотря на то, что он знает, что это всего лишь спектакль, Гарри делает это так естественно, так правдоподобно, что каждый раз Зейн чувствует ощутимый укол ревности, но не может оторвать взгляд от происходящего. И неожиданно девушка отстраняется и отворачивает голову в сторону, и в зале воцаряется звенящая тишина. Так проходит примерно секунд тридцать, и если бы кто-то видел это в первый раз, то, возможно, не заметил ничего необычного, но каждый присутствующий в зале знает, что всё идёт не так. Кессиди резко отстраняется от Гарри и яростно смотрит на него. Он снова забыл слова. — Серьёзно, Гарри, в который раз уже? — девушка вскидывает руки и складывает их на груди, выжидающе смотря на парня. — Прости, я… немного отвлёкся, — он пожимает плечами, словно извиняется, но ему не жаль, Зейн хорошо его изучил за эти годы, Гарри никогда не стыдно за свои проступки. Кессиди разворачивается, поднимая руки вверх, словно сдаётся и уходит со сцены, ничего не говоря. Следом за девушкой из-за кулис выходит режиссёр. — Гарри, мальчик мой, — начинает мужчина и проходит вперёд. — Я верю каждому твоему действию, каждому шагу, что ты делаешь на сцене, ты безумно талантливый, но до спектакля осталась всего неделя, а ты до сих пор забываешь слова. Зейн чувствует каждое слово на себе, каждый укор словно отдаётся внутри, будто отчитывают не Гарри, а его самого. И, очевидно, стыдно здесь только ему, ведь Гарри только улыбается и разводит руками, словно эта его чёртова улыбка способна решить все проблемы. — Простите, мистер Родеррик, сегодня не мой день, — он на мгновение становится серьёзнее, словно действительно понимает всю ситуацию, но потом опять улыбается, ещё шире чем прежде. — Я обещаю, что к следующей репетиции запомню всё. И, кажется, этого достаточно, чтобы успокоить режиссёра, который кивает, больше ничего не говоря и громко произносит "Все свободны до четверга", после чего удаляется под шорох вещей оставшихся на репетиции учеников, что спешат уйти домой. Зейн понимает, что буквально залип, рассматривая Гарри на сцене, только тогда, когда парень поворачивается лицом к залу и, прикрывая рукой яркий прожектор, смотрит туда, где находится Зейн. Это заставляет Малика очнуться от своих фантазий и нажать на несколько выключателей, что сразу же погружают основную сцену в полумрак.