Пандориум

< 2 >

— Сколько Она не говорит с тобой? — Дешёвое бухло, одноразовый секс — и жизнь прекрасна, Шоу. Настоящий кайф. «Бухло», «кайф» — эти слова неприятно режут слух. Это она может их использовать, но не Рут. Раньше она так не разговаривала. И слышать сейчас их от неё так же дико, как если бы услышать слово «задница» из уст Финча. Очередной занюханный номер дешёвого мотеля, куда она притащила её на этот раз из «весёлого» местечка в Куинсе, ничем не отличается от предыдущих: такие же обшарпанные стены и минимум мебели, но сравнительно чистое постельное бельё и иллюзия, долбаная иллюзия безопасности. По крайней мере, на эту ночь. Но в любом случае это лучше, чем совсем ничего. Сколько уже можно? Сколько она ещё будет рисковать своей легендой, едва сдерживая себя, чтобы не пустить в ход пушку? Будь её воля, она посадила бы эту новую — доводящую до бешенства — Рут в клетку, а ключи выбросила бы ко всем чертям. — Сколько? — она настойчиво задаёт вновь свой вопрос, смотря на неё в упор. — Как много я теряла, отказывая себе в этом, — кажется, Рут не слышит её. — Я знаю, тебе нелегко… тяжелее, чем всем нам, но так больше нельзя. — Брось, Шоу, роль матери Терезы тебе явно не к лицу. — Рут, я просто хочу помочь. — Ты? Помочь мне? В чём? — в голосе звучит явная насмешка. — Я просто развлекаюсь. Что в этом плохого? Если хочешь «помочь», тогда присоединяйся. Повеселимся вместе. Тебе понравится, обещаю. — Я не это имела в виду. — Знаешь, так приятно чувствовать крепкие мужские объятья, но ещё приятнее ощущать не менее крепкий… — Перестань, — она не знает, говорит ли Рут правду или таким способом пытается вывести её из себя. Но в любом случае это раздражает. — Почему? Разве тебе не нравится секс? — Не в этом дело. — Чем грязней, тем лучше. Разные позиции и комбинации… — Хватит. — Только тогда я чувствую себя живой, когда в меня входит… — Заткнись. Кажется, это её щёку обжигает вспышка боли, когда кулак, находя цель, посылает Рут в нокаут. Она начинает падать, но Шоу успевает её подхватить, медленно опуская на пол. Неожиданно вспыхнув, гнев так же быстро угасает. Несколько секунд она всматривается в бледное, осунувшееся лицо с заметными тёмными кругами под глазами. Что-то колет в области груди, и дыхание перехватывает от непонятного ощущения, но она загоняет его подальше в глубины сознания. Перетащить её и более-менее устроить на кровати не составляет особого труда. Рут всегда была худой, а теперь и подавно, такое ощущение, что от неё остались одна кожа да кости. — Идиотка, — наклоняясь над ней, она грубовато проводит пальцами по уродливому пятну, своей метке, быстро вспухающей на щеке Рут и начинающей наливаться ярко-красным — цветом крови, цветом обманутых надежд. — Чёртова идиотка. В голове звучат слова Рут, прежней Рут: «Смысл ящика Пандоры в том, что, открыв его однажды, закрыть уже невозможно». Проклятый пандориум. «В ящике Пандоры осталась одна вещь — надежда». Если надежда выглядит так, то она готова послать её ко всем чертям.

< 3 >

Проклятье. Хватит с неё этого дерьма. С какого она подписалась на всё это? Машина присылает ей напоминалки. Почему не Финчу или Ризу? Почему именно она должна бегать за Рут, вытаскивая её из той выгребной ямы, в которую она же себя и затолкала. Больше никаких дурацких напоминалок, больше никакой беготни. Если Машина хочет помочь Рут, пускай делает это без неё. Дальше она пас. Хочет помочь? Пусть даст какое-нибудь задание, да просто поговорит с ней. Этого будет достаточно, чтобы вернуть Рут вкус к жизни. А с неё довольно. …их двое: брюнет и блондин. Высокие, мускулистые, мужественные. Два самца. Она одна: шатенка. Длинноногая, стройная, женственная. Самка. Два самца и самка, готовые к спариванию. …Рут медленно опускается на колени перед блондином, ладонью накрывая внушительную выпуклость на его брюках. Её пальцы, медленно скользя по возбуждённой плоти, ещё находящейся в плену ткани, срывают стоны удовольствия с губ мужчины. Брюнет, расстегивая ширинку, пристраивается сзади… Довольно ухмыляясь друг другу, они одеваются и обуваются: натягивают рубашки, застёгивают брюки, зашнуровывают ботинки. Блондин, дружески хлопая напарника по плечу, подходит к кровати, на которой в полудрёме лежит она: расслабленная, удовлетворённая, пресыщенная. Он склоняется над ней, нежно проводя подушечкой указательного пальца по губам. В памяти ещё свежо воспоминание их шелковистой мягкости и влажной нежности её рта, в который так приятно было погружаться, ощущая дразнящие прикосновения ласкового языка, а после — настоящим блаженством излиться в самую глубину горла горячей вязкой струёй. — Такая сладкая. Не удержавшись, целует, вновь пробуя себя на вкус. Почувствовав прикосновение, Рут открывает глаза, щурясь от ярких солнечных лучей, беспрепятственно проникающих в  открытое окно. — Привет, — ласково шепчет мужчина, с сожалением оторвавшись от её губ и склонившись к самому уху. Скользящим движением его язык обводит мочку. Выпрямляясь, он подмигивает ей. На этот раз в его голосе звучат стальные нотки: — От Самаритянина, детка. Брюнет, подключая гарнитуру, устанавливает связь с Центром: — Сэр, она у нас. Дальнейшие инструкции, — его лицо, словно маска, такое же бесстрастное и ничего не выражающее. — Вас понял. Он подходит к напарнику: — Приказ уничтожить. Шоу, распахивая глаза, молниеносным движением выхватывает из укромного места пистолет. Несколько секунд она пристально всматривается в окружающую темноту, внимательно вслушивается в царящую тишину, пытаясь обнаружить малейшую угрозу и скрытую опасность для жизни. Всё спокойно. Ложная тревога. Отбой. Проклятье. Ещё немного — и она превратится в настоящего параноика, вздрагивающего от малейшего шороха и звука. Она ложится, пытаясь найти удобное положение и более-менее устроиться комфортней на ставшей неожиданно жёсткой кровати. Всего лишь сон. Её смертельная игрушка девятого калибра вновь занимает своё привычное место у изголовья. Чёртов сон. На улице раздаётся вой полицейской сирены. Где сейчас Рут? Не думать. Ведь она решила больше не вмешиваться. В какую сточную канаву её занесло на этот раз? Дерьмо. Кажется, её мыслям плевать на желания хозяйки. В эту ночь ей так и не удаётся больше заснуть.

< 4 >

— Сколько можно? Хватит уже. — Отвали, Шоу, я уже большая девочка и могу делать всё, что захочу. И отпусти меня, наконец. Нью-Йорк никогда не спит. 24 часа в сутки он бодрствует. Эта многорукая гидра готова предоставить тысячи развлечений на любой вкус, не считаясь с оставшимся послевкусием у любителя острых ощущений и искателя порочных приключений. Только плати — и ты здесь король и бог. Кончились деньги? Тогда проваливай ко всем чертям и не занимай место того, у кого они найдутся в избытке. Бесконечный конвейер порока. Но ведь спрос рождает предложение, не так ли? Или спрос — одно из хитрых правил игры в свободу выбора? Она ненавидит этот город и в последнее время всё сильней. На первый взгляд он настоящий сказочный рай, на второй и третий — кошмарный ад. Сейчас она готова думать о чём угодно, лишь бы не… Грязные притоны, сомнительные забегаловки, тошнотворные клозеты человеческих пороков Бронкса, Квинса, Гарлема — кажется, она за последнее время побывала в каждом из этих злачных мест Нью-Йорка. Но в скольких ещё придётся? Чёртов пандориум. Эта мысль ноющей болью пронзает висок, и она крепче сжимает своей тёплой ладонью холодные пальцы Рут. Мой долбаный пандориум. Она снова в «деле». Девочка на побегушках, заботливая курица-наседка и нянька года — три в одном. Просто прекрасно. Об этом она могла только мечтать. Но ещё несколько ночей, наполненных кошмарами с участием Рут в главной роли — и она не выдерживает. Человек может некоторое время не есть и не пить, но он должен спать. И в её случае — желательно без сновидений. Они идут по вечерней Уолл-стрит: яркой — с бесчисленным множеством неоновых вывесок, от которых рябит в глазах; шумной — вобравшей в себя режущие слух клаксоны проносящихся мимо авто и мозаичные обрывки разговоров прохожих; оживлённой — полной праздно шатающихся зевак, встречающихся на каждом шаге, полной камер, встречающихся на каждом полушаге. Чёртова электронная сеть, раскинувшая свои нити-присоски почти по всему миру. Грёбаная электронная паутина, в которой запутались ничего не подозревающие люди-мухи. Проклятая электронная матрица, питающаяся человеческими жизнями. — Только когда доведу до номера. — Чёрта с два, — Рут со злостью вырывает свою ладонь из её руки. — Катись уже, мамочка, а я хочу веселиться. — Потише. Ты привлекаешь ненужное внимание. Она еле сдерживает себя, чтобы не приложить её «ласковым» хуком справа. Лучший вариант, чтобы заткнуть Рут хотя бы на время и в благостной тишине доставить до места назначения. Но так она точно привлечёт внимание. Похоже, идея пройтись пешком до ближайшего мотеля, чтобы Рут хоть немного пришла в норму, оказалось не лучшей. Всё начинает выходить из-под контроля. Как же она устала от всего этого дерьма! Попавшаяся под ноги смятая пивная жестянки с жалобным скрежетом отлетает на несколько добрых футов. Жаль, что это не сердце электронного бога. — Плевать. — Ты пьяна, тебе нужно проспаться. — А если я не хочу? И ты меня уже достала своей чрезмерной опекой. — Какого хрена ты делаешь? Нам всем несладко, но это не повод сдаваться. Ей хочется схватить Рут и грубо встряхнуть — и трясти до тех пор, пока всё это дерьмо не вылетит из её головы. — Сдаваться? Что ты знаешь об этом? — её голос звенит от гнева. — Хочешь правду? Тогда слушай. Она не говорит со мной семьдесят пять дней. 75 долгих дней и ночей я медленно схожу с ума, и никто не может мне помочь. Мне надоело улыбаться, притворяясь, что всё хорошо. Мне осточертели среды *скажи Сэм, что всё под контролем*. Хочешь знать, почему среды? Потому что именно в эти дни была велика вероятность твоего срыва. Так сказала Она… прежде чем… замолкнуть. Как же я их ненавидела. Я устала играть. Видишь камеру? — она указывает на объектив, прикреплённый к ближайшему фонарному столбу. — Два бога смотрят на мир одними глазами. Два бога играют нами, словно пешками. Она всё видит и всё слышит, но… — Рут на секунду замолкает, а затем продолжает с неприкрытой болью, — молчит. Раньше Она хоть шептала, и мне было этого достаточно. Но сейчас я лишена даже этой малости. Знаешь, каково потерять не только цель, но и смысл жизни? Возможно, Гарольд был прав, и я для Неё такая же… пешка, всего лишь комбинация цифр, код, номер. А может быть… пора завершить эту затянувшеюся партию, поставить финальную точку вместо безнадёжного многоточия? Рут делает пару шагов вперёд, попадая в опасную зону наблюдения беспристрастного ока. — Ты меня слышишь? Она ошеломлена той болью, которой пронизано каждая фраза, каждое слово. Она поражена — насколько это вообще возможно для социопата — этим оголённым нервом, который являет сейчас собою Рут. Она не знает, что нужно говорить в таких случаях, что делать в подобных ситуациях. Хотя нет — знает. Она замечает приближающегося к ним полицейского. Рут всё же добилась своего — привлекла внимание не только случайных зевак, но и доблестного стража порядка. Твою мать. Иметь дело с аналоговым интерфейсом — непросто, иметь дело со съехавшим с катушек аналоговым интерфейсом, больше не имеющим возможности улавливать входящий сигнал кодированной информации, — непросто вдвойне. — Знаю, что слышишь. Самар… Она оказывается быстрее готовых сорваться роковых слов. Несколько поспешных шагов, и, притягивая Рут к себе, она затыкает её единственно возможным здесь и сейчас способом — поцелуем. Губы пульсируют от неожиданного прикосновения, и она чувствует ответное подрагивание. — Чёртовы лесби. Нашли время и место.