Старый добрый финал (a good old-fashioned happy ending)

Он попросит Джона выйти за него. Эта мысль вызывает у Шерлока волнение и головокружение, нетерпение и зуд — всё сразу, — и он не может перестать улыбаться. Он попросит Джона выйти за него. Он попросит Джона. Ему нужен план. Сколько всего нужно продумать! Принять во внимание десятки мелочей и деталей, каждая из которых порождает миллион волнующих, прекрасных, раздражающих комбинаций и вероятностей. Шерлок не очень много обо всём этом знает. Джон знает много, он уже это делал. Планировал нечто подобное. Шерлок старается об этом не думать. Он был в курсе большинства Джоновых предложений — неловких, отклонённых и ужасных — и хотел спасти Джона от них. И думал, что спас, на самом деле, заявившись в самый кульминационный момент, но Джон — не Джон, если не упрям как осёл. Боже, Шерлок точно не хочет это повторять. Ничего похожего. Это будет нечто прямо противоположное. Они должны быть дома, думает он. Быть дома с Джоном — это воплощение всего самого лучшего в его жизни, и он думает, в жизни Джона тоже; значит, они должны быть здесь. 221Б — это фундамент той жизни, которую они построили в последние несколько месяцев: феникс, поднявшийся из пепла прошлого. Шерлок прекращает нарезать круги по гостиной и осматривает квартиру, подмечая мелочи и извлекая связанные с ними детали их жизни, повседневный хаос расположения вещей это-здесь и это-там, когда оба знают, что где лежит и откуда быстрее всего достать. Он занял весь кухонный стол очередным экспериментом: полдюжины чашек Петри с образцами гравия и приклеенная к задней части микроскопа вырезанная из газеты фотография Шерлока, улыбающегося так, словно он проглотил лимон. «Чтобы я мог тебя видеть, когда ты со мной говоришь», — поддразнил Джон. Шерлок поворчал по этому поводу, но фотографию не снял, потому что она заставляла Джона улыбаться во время завтрака. Стол позади Шерлока захламлён старыми газетами, документами и счетами; на полу у двери выстроилась стопка книг высотой с половину Джона и всё еще растущая. На книжной полке Джонова коллекция старых выпусков Британского медицинского журнала, перемешанная с Шерлоковыми копиями Науки биоматерии, а на подлокотнике дивана растянутый у горловины джемпер — предмет постоянных дискуссий о праве собственности. Кресла у камина сдвинуты ближе обычного; Шерлок прикатил своё вперед, чтобы пробраться под плед и расположить ступни у Джона на коленях. На столике книга Джона с наполовину выглядывающей салфеткой в качестве закладки и полкружки старого чая, отставленного в сторону, как только Джон выяснил, насколько на самом деле чувствительные у Шерлока ступни и что он может сделать своими длинными пальцами. Череп на каминной полке сейчас одет в колпак Санты, а висящее над ним зеркало заклеено теми полученными почтой рождественскими открытками, что были адресованы им обоим, — Джон сохранил их, как гордый родитель, словно обращение «Джону и Шерлоку» делает их чем-то совершенным и правильным. Шерлок хочет попросить Джона выйти за него напротив них. Хочет, чтобы эти открытки с их «Джону и Шерлоку» и «Шерлоку и Джону» и весь остальной бардак их повседневной жизни стали свидетелями предложения перенести недвусмысленный союз «и» в разряд постоянного. Он будет стоять вот здесь у окна и ждать, пока к нему подойдёт Джон, возможно, сыграет что-нибудь на скрипке. Ночью, это должно случиться ночью — в Сочельник или на само Рождество, — когда комната освещается только лампой в углу и красными тлеющими в камине углями, а Джон в своём кардигане, такой невыносимо прекрасный в золотом свете. Шерлок будет играть что-нибудь мягкое и романтичное, а Джон в конце концов подойдёт и проведёт кончиками пальцев вдоль талии, показывая, что просто не может больше терпеть и не прикасаться. И тогда Шерлок возьмёт обе руки Джона в свои и поцелует так мягко, как только сможет, и нет, он не станет опускаться на колено. В этом они равны. Он просто наденет Джону кольцо, заранее вытащенное из коробки и убранное в карман, и скажет... — Шерлок? Ты дома? Квартира мгновенно выпрыгивает обратно в утреннее солнце. Шерлок прочищает горло и старается не покраснеть; перед его внутренним взором ещё маячит картинка предложения. Настоящий Джон на кухне бросает на стол связку ключей, опускает сумки с продуктами и замечает стоящего посреди гостиной Шерлока, всё еще в пижаме и халате. На лице Джона рождается такая широкая улыбка, что от неё почти больно. — Ты так уютно выглядишь, — говорит Джон заинтересованно и с лёгким намёком, но Шерлок почти ничего не слышит за гулом колотящегося в горле сердца: Джон здесь, настоящий, из плоти и крови, и Шерлок попросит его выйти за него, и внезапно реальность происходящего ударяет под рёбра, и Шерлок едва сдерживается, чтобы не взорваться этими словами прямо в этот самый момент. Джон подходит ближе и кладёт одну ладонь на щёку, а другой ныряет под футболку, лаская нежную кожу между ребром и подвздошной косточкой. — Всё хорошо? — спрашивает Джон, когда Шерлок не отвечает, всё еще оставаясь на одном месте и пялясь на Джона, как дурак. Когда улыбка Джона уступает место озабоченности, Шерлок приходит в себя. — Да, отлично, просто… немного странное утро, — говорит Шерлок и быстро целует Джона в губы. Улыбка Джона расцветает с новой силой, и они обмениваются ещё одним поцелуем, а потом Джон возвращается к покупкам и ругает Шерлока за неплотно закрытый контейнер с телячьим мозгом, а Шерлок хочет улыбаться, кричать и смеяться, потому что это их жизнь, их беспорядок, это смешанные друг с другом части их самих, и он попросит Джона выйти за него прямо посреди всего этого. Ему понадобится кольцо.