Старый добрый финал (a good old-fashioned happy ending)

— Скорее, скорее, мы опоздаем! — Джон, куда мы… Лестрейд так и не ответил. — Давай быстрее, мы упустим подозреваемого. Они бегут по сверкающему вокруг них Лондону, Джон, неожиданно, на два шага впереди, крепко держа Шерлока за запястье. Недавно прошёл дождь; фонари и развешанные по деревьям гирлянды отражаются от влажного тротуара, поймав их в цветной калейдоскоп. Вечером Джон прибежал домой, крича о деле и погоне за подозреваемым и размахивая телефоном; они сорвались, но когда Шерлок написал Лестрейду, тот так и не ответил. Сейчас Джон тянет его за руку, разгоняя толпы собравшихся на тротуарах и наслаждающихся не по сезону тёплым вечером людей. Шерлок думает, не так ли чувствует себя Джон, когда это он бежит по следу, подгоняемый адреналином, не зная, что ждёт впереди. Он чувствует себя потрясающе. Они сворачивают за угол, и перед ними вырастает каменный фасад Лондонского Колизея с сияющим входом и подсвеченным баннером над ним, объявляющим сегодняшнее представление: «Щелкунчик». Джон останавливается и разворачивается, широко улыбаясь и держа Шерлока теперь уже за обе руки. — Так. Только не сходи с ума, — говорит он, — но я соврал. Нет никакого дела. Шерлок смотрит на него. — Нет? Что? Нет дела? — Неа. — Джон смеется выражению озадаченного недоверия на лице Шерлока. — Прости, прости, наверное, не стоило врать про дело. Но тебе понравится, я думаю. Мы будем смотреть представление. Шерлок моргает. — «Щелкунчика»? Но ты же ненавидишь балет. — Ага, а ты ненавидишь Чайковского, но твоя мама сказала год назад, что ты когда был маленький, мечтал танцевать Мышиного царя, и я подумал, что будет забавно сходить вместе. У нас охрененно хорошие места, и мы опаздываем, так что идём. Шерлок начинает бормотать что-то в протест, но Джон не обращает внимания, а снова разворачивается и, трепеща от предвкушения, тянет Шерлока за собой, прекрасно понимая, что Шерлок неожиданно начинает задыхаться от разбухшего в груди сердца. Джон привёл его на балет, на «Щелкунчика», Шерлок правда любил его в детстве. В своём в некотором роде детском понимании мира Шерлок считал, что если бы он был Мышиным царём, он бы точно не испугался такой мелочи, как туфелька, и да, ему было любопытно, могла ли история пойти по-другому. Что, если бы мыши победили? Что, если бы убили Принца? Что в таком случае случилось бы с Кларой? Возможности казались безграничными. А Джон запомнил. Обратил внимание на без сомнения невнятную историю, с любовью пересказанную его матерью год назад, и запомнил. Джон приложил столько усилий: нашёл представление, купил билеты, подговорил Лестрейда, вероятно, бегая кругами, чтобы сделать сюрприз, оживить магию детства — и это всё для Шерлока. У Шерлока стиснуло горло. Никто раньше не делал для него ничего подобного. Он привык к сюрпризам ужасным, действительно страшным: фальшивая личность, проделавшая дыру в его груди, тройная угроза и долгое падение с неожиданной остановкой. Не считая Джона. Джон — единственный приятный сюрприз, который Шерлок может припомнить; Джон — сюрприз, который преподносит себя Шерлоку заново каждый божий день. Грудь тихо распирает, и Шерлок изо всех сил старается этого не показать, моргая чаще обычного и смеясь непривычно высоким смехом, чтобы в лёгкие хоть так кислород попадал. Джон кладёт руку Шерлоку на талию и проводит сквозь стеклянные двери Лондонского Колизея, сквозь вестибюль в эдвардианском стиле и вверх по главной лестнице в трёхъярусный зрительный зал, весь обитый красным бархатом и золотом. Куполообразный потолок возносится ввысь, и Шерлок чувствует, что мог бы наполнить всё это громадное помещение вместе с вестибюлем любовью к Джону Уотсону. Глубокий низкий гул, вибрирующий под грудной клеткой, мог бы заполнить все щели и закоулки и вылететь наружу, если бы Шерлок мог вынуть его из груди и сделать осязаемым. — Ты в порядке? — спрашивает Джон, как только они заняли места и Джон взял его за руку. — Я тебя удивил? Шерлок награждает его взглядом, от которого на лице Джона расцветает довольная улыбка; Шерлок делает вдох, чтобы что-то сказать, но издаёт какое-то невнятное бормотание. Он сглатывает и делает вторую попытку: — Да, эм. Да. Джон. Спасибо тебе. На короткий момент Джон сияет тысячеваттной улыбкой, а потом сжимает его колено. — Я люблю тебя, — говорит Джон, наклоняется и оставляет поцелуй у Шерлока на щеке, а потом поворачивается к сцене. Шерлоку ничего не остаётся, как откинуться на спинку и смотреть на руку Джона, пока не погаснет свет и не начнется музыка. Балет прекрасен своими причудливыми эксцентричными декорациями, доведённой до совершенства хореографией и танцорами, показывающими настоящие эмоции, волнение и пытливость. Всё представление Джон сидит, нагнувшись вперёд и опершись на локти, пленённый и пленительный, и Шерлок находит его захватывающим. Так просто отгородиться от толпы, от оркестра и труппы, от Клары в ночной сорочке, от феи Драже и Щелкунчика-Принца со всем их сказочным великолепием. Так просто сменить сцену и представить себя рядом с Джоном в огнях софитов и огромный пустой зрительный зал вокруг. Так просто смотреть на очарованного балетом Джона и представлять, что вот этим взглядом он смотрит на Шерлока, словно это Шерлок собрал звезды с неба и развесил их по сцене, принеся свет в тёмно-синюю ночь. Так просто целовать Джона из грёз, стоящего в самом центре сцены на перекрёстке Шерлокова сердца и сознания, целовать, целовать, целовать, пока Джон не поймёт. Когда всё заканчивается, они ждут, пока толпа схлынет, и целуются прямо на своих местах, мягко и нежно, и шёпотом делятся впечатлениями: кому что понравилось больше всего, кто лучше всех танцевал, и ты слышал, как виолончель сфальшивила во втором акте, совсем чуть-чуть в начале; целуются между колоннами на выходе из зала, целуются на верхней площадке лестницы в сияющем мрамором вестибюле, словно проводят судебное заседание над всей толпой. — Я люблю тебя, — говорит Шерлок так серьезно, как только может, и повторяет снова, вместо того чтобы случайно не ляпнуть «выходи за меня» (это должно произойти на 221б, это должно быть Рождество, это должно быть с кольцом, это должно быть идеально): — Я люблю тебя. Джон улыбается ему и целует тыльную сторону ладони. — Давай, идём. Анжело держит для нас столик, а ты знаешь, как он ненавидит ждать.