Старый добрый финал (a good old-fashioned happy ending)

Это начинается, как часто бывает, на самом краю сознания. Шерлок не вполне освоил искусство постоянно держать Джона в поле внимания. Его хватает на час, может, чуть больше, но когда он сосредоточен, по-настоящему сосредоточен, окружающая реальность тает и Джон остаётся единственным, но далёким светом в сужающемся тоннеле. Джон, кажется, не против. По крайней мере, не больше обычного, что значит иногда многострадальный вздох или Взгляд, но раздражение всегда сопровождается коротким прикосновением губ или взлохмачиванием волос, так что всё нормально. Шерлок всё равно будет продолжать выкраивать уголок сознания, постоянно сосредоточенный на Джоне. Он всегда хочет знать, чем Джон занят. Прямо сейчас Шерлок склонён над огромными листами миллиметровой бумаги, погружённый в разработку математических формул для эксперимента, планируемого на посленовогодние дни, целью которого будет сравнение различных бытовых кислот и их воздействия на соли кроссовок популярных марок, и в этот момент в сознание проникает Джон, крадясь и проскальзывая сквозь непреднамеренно воздвигнутые Шерлоком барьеры против окружающей реальности. Он напевает. Он цепляется к разворачивающейся мысли — мягкий, будничный звук, — и ему дают дорогу занимающие голову Шерлока вопросы о контрольных группах и контейнерах для хранения. «Что за песня, что он делает, где он, счастлив ли он, Джон?» Шерлок поднимает взгляд. Джон на кухне — похоже, моет посуду. Он рассеянно улыбается и напевает под нос знакомую мелодию, быструю, веселую и почти детскую, вроде тех, что третьеклассники поют в рождественских пьесах. Шерлок может проследить мелодию, даже момент, когда Джон заканчивает куплет и начинает новую песню, слов которой Шерлок опять не может вспомнить; Шерлок хмурит брови, наблюдая, как Джон ставит тарелки на сушилку. Джон идёт в гостиную. Когда он видит внимательно изучающего его Шерлока, очевидно, только что выплывшего из чертогов своего разума, Джон улыбается, делает вдох и поёт следующую строчку: «Надевай свои наряды, фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла». Шерлок смеётся, но всё равно не может вспомнить слова. Джон подходит и целует его в висок, продолжая: «Праздничные пой коляды», и Шерлок подхватывает «фа-ла-ла», и оба начинают тыкать друг друга в животы и плечи, подтрунивая над голосами. Вообще-то, думает Шерлок, их голоса звучат довольно гармонично; голос Джона тёплый и немного царапающий — Шерлок словно сделал большой глоток горячего шоколада. — Ходил в магазин, и гимны застряли в голове, — объясняет Джон. — Ты уже закончил? — Он кивает на миллиметровую бумагу. — Возможно, — криво усмехается Шерлок. — Посмотри на себя: ходишь по магазинам, моешь посуду. Ты одомашниваешься. Джон смеётся и ударяет по лежащей на талии руке. — Следи за языком, — игриво предупреждает он. — Там плесень растёт в тарелках, это отвратительно. Мы ужасно плохо одомашниваемся. — Не совсем наш стиль, да? — соглашается Шерлок и наклоняет голову, чтобы Джон мог поцеловать его снова. Один поцелуй превращается в два, потом в три, но прежде, чем Шерлок успевает окончательно в них утонуть, Джон отступает. — Почему бы тебе не поиграть гимны? — спрашивает Джон, делая шаг назад и бросая взгляд на скрипичный футляр позади. — Чтобы они крутились у меня в голове, когда мы пойдём спать. Джон садится в кресло, но остаётся на самом краешке, опираясь на локти и внимательно рассматривая Шерлока. Шерлок понимает; он берёт смычок и медленно и аккуратно проводит по нему канифолью, глядя на Джона полуприкрытыми глазами. Это похоже на соблазнение: Шерлок будет играть, позволяя Джону любоваться линиями его тела и покачиваясь в такт музыке, пальцы у шеи, бегают по струнам, — для них обоих это в своём роде изысканный намёк на то, что последует потом. Шерлок чуть не вздрагивает от осознания, что такую же минуту он выбрал для предложения: вокруг них темнота ночи, в камине трещит огонь, Джон смотрит на него с любовью, ожидая, пока он начнёт играть; и по Шерлоковой спине пробегает дрожь предвкушения. Значит, это будет самая настоящая репетиция, шанс понять, что он должен будет сделать в Рождественскую ночь, чтобы создать нужное настроение. — Особые пожелания? — спрашивает Шерлок, поднимая инструмент. Джон качает головой, мягко улыбаясь, и Шерлок играет «Рождественскую ёлку», «Тихую ночь», «Колокольный звон». Джон откидывается на спинку, хихикает и покачивает в такт бёдрами. Около получаса спустя Джон снова встаёт, подходит ближе и присаживается на подлокотник кресла Шерлока, но не тянется к нему. — Можешь «О, святая ночь?», — спрашивает он. — Это была мамина любимая, когда мы были детьми. Шерлок может и играет, так мягко, как может, позволяя скрипке умчаться в нарастающем крещендо и не пуская в песню обычно присущую ей тихую грусть. В конце концов, это песня триумфа и славы, песня о приходящих в мир красоте и божественности, об обещании искупления новорожденным младенцам. Шерлок не религиозен, но это и не нужно, чтобы почувствовать надежду в молитве прощения, прощения за самые тёмные свои стороны, прощения со стороны человека, что видел их все и любит его несмотря ни на что. Когда песня заканчивается, Джон уже рядом, мягко улыбается и берёт из рук инструмент. — Это было прекрасно, — шепчет Джон и нежно, нежно целует. Шерлок не чувствует в поцелуе грусти. Он чувствует изумление. Чувствует почтительное уважение, и оно захватывает Шерлока своей неожиданностью и образует комок в горле. Шерлок притягивает Джона ближе. Джон обвивает его рукой, прижимая их тела друг к другу. — Ты прекрасен. Спасибо. Какое-то время они стоят, покрывая друг друга тихими поцелуями, что-то шепча, удерживая момент, сохраняя его как можно дольше, Шерлок опьянён силой Джоновой любви, и может только надеяться, что скоро — скоро, скоро, скоро — Джон узнает: Шерлок с той же силой отвечает ему взаимностью.