Cacciatore

Фотографии миниатюрного мирка, зернистые из-за полумрака и не самые четкие, вызвали у Алекси иступленный восторг, за которым последовал приступ кипучей творческой деятельности. Я знал, что он оценит масштаб вложенных сил, так как прекрасно помнил, с каким вниманием к каждой детали он собирал образы и сеттинг для своих моделей, не только когда отправлял фотографии в журналы или на конкурсы, но и для случайных идей или некоммерческих, порой убыточных проектов. Он пообещал подкинуть макро-объектив, чтобы я при случае предложил Сэлу поснимать его диораму, и прислал длинное аудио-сообщение о роли демиурга и созидании как главной цели бытия, подведя все к тому, что за одну эту необыкновенную конструкцию в человека можно влюбиться. Я не стал отвечать, хотя в целом соглашался в тревожном опасении, что сам неудержимо движусь именно в этом направлении. Не из-за подстрекающих бесед с друзьями или событий последней пятницы, отнюдь: процесс был запущен давно, еще в начале весны, когда у меня впервые отжали угол дивана на крыше. Странная обреченная влюбленность, без перспектив и «happily ever after», на девяносто девять процентов эротическая, сугубо функциональная… Какой я прежде никогда не испытывал. Совершенно точно не желанная. Не прошло и недели, как мой друг это мрачное состояние только усугубил, прислав ряд фотографий, которые они с Сэлом, как оказалось, сделали не только без моего участия, но даже не заикнувшись об этом. С ревностью я постепенно начинал мириться, полагая, что она станет моим спутником надолго. Факт того, что они встретились за моей спиной, еще и в той же студии — комнате в квартире Алекси, — где мы с ним задорно предавались всем видам непотребств, задевал, немного душил и отзывался тянущей болью в груди, но я все еще с легкостью мог от него отмахнуться, переключив внимание. А вот сами снимки… На черно-белых изображениях Сэл… В такой подаче не Сэл, но Сальваторе — представал в одном из своих узких, идеальных костюмов в тонкую светлую полосу. Фото были сделаны на улице возле дома Алекси, за столиком кафе, где мы с ним часто завтракали после совместной ночевки. Позы выглядели случайными до мимолетности, он сидел с прямой и притом парадоксально расслабленной спиной, закинув ногу на ногу, с длинным мундштуком в руке и дымящейся дамской сигаретой, хотя вроде бы никогда не курил. Смотрел прищурившись поверх камеры, за край сцены, как будто ожидал кого-то. Обстановка отдавала стариной, и я поначалу не сообразил, почему, но, присмотревшись, заметил, что на ретуши были подтерты или стилизованы все следы двадцать первого века, отчего снимок можно было легко принять за историческую хронику. На другом он стоял, облокотившись на давно не функционирующую, декоративную телефонную будку — ноги скрещены, голова повернута в сторону, породистый профиль с высокой спинкой носа — одна угловатая линия в почти контровом свете. Следом прилетела пара цветных кадров в ночном городе, на одном он сидел за рулем своего Мазерати, спустив одну ногу на землю с таким небрежным изяществом, будто под штаниной все еще носил сетчатый чулок. На другом поправлял кожаную перчатку, глядя куда-то в сторону — ухватил ее двумя пальцами у запястья, обнажив сантиметр тонкой белой кожи с таким сексуальным напряжением, какого не передала бы не одна эротика. Я смотрел неотрывно на грациозный разворот плеча и не мог уяснить, как же Алекси умудрился увидеть его настолько красивым, хотя даже не был влюблен. Еще на двух снимках он был обнажен, художественно укутан бежевой прозрачной тканью, закрепленной на талии и груди тонкими черными ремнями, отчего она напоминала откровенное вечернее платье из какого-то модного журнала, с обложек которого безупречные до мурашек девушки смотрели с таким же презрением. Достаточно мелкий и худой, чтобы походить на безгрудую модель, он словно адресовал этот угрюмый, колючий взгляд мне лично. Слишком тщедушный, все еще неприглядный для мужчины, но голым я не мог воспринимать его как мужчину — только как мою хрупкую, холодную ящерицу. Другая пара снимков по откровенности близилась к работам Мэпплторпа. Алекси сфотографировал его обнаженным от талии и ниже, сидящим на полу с разведенными ногами в окружении хаотично разбросанной фототехники в идеально выверенной композиции. Капля фантазии — и приходило понимание, что каждая деталь символизирует непристойный намек, каждый спутанный провод, ремень или линза, и даже заказанный мной же в сети китайский переносной штатив. Он был сложен и направлен прямо в задний проход модели, как крупный фаллос с черным карбоновым покрытием… Или это у меняя незаметно съезжала крыша, заставляя видеть фаллическое в любом продолговатом предмете, возникающем рядом с Сэлом. Неплохо зная Алекси, я был почти уверен, что они не спали вместе. Внутренняя мораль не позволила бы ему так поступить, но это не умаляло царапающей легкие досады от того, какими интимными казались их встречи ради столь тонкого процесса, как совместное творчество. Друг явно намеревался меня порадовать, развлечь чистой эстетикой, в которую превратил объект моего интереса, и не был виноват в том, что ощущалось это как плевок судьбы в лицо. Очередную ее попытку доказать мне, что я не создан для отношений, и даже если бы и вступил в таковые, то только ценой отказа от себя. Эти двое за одну недолгую встречу сделались так близки, как мне даже не снилось. А теперь Алекси проводил помногу часов в его компании, касался его, они смеялись, болтали ни о чем, делились креативными идеями, говорили о жизни… Внутри вскипала такая кошмарная зависть, что я смеялся над собственными мыслями, что лучше бы они просто трахались. Несколько дней прожив в омерзительном настроении, я не выдержал и прямо на крыше заговорил с Сэлом, высказав ему без лишних реверансов, как мне неприятны их контакты с Алекси. В особенности после того, как он сам попросил больше не приводить его третьим и назвал слишком хаотичным. Я признал, что поведение мое может выглядеть нелогичным после всех предыдущих действий, и что именно благодаря этим действиям я осознал, что не желаю подобного. Отметил отдельно, что я не волен ограничивать его в любого рода общении с другими людьми, но прошу никогда не сообщать мне о таком, если он планирует продолжать встречаться со мной по пятницам. Сэл так и не ответил, даже не поднял глаз, но через полчаса мне написал Алекси: сперва выдал целый ряд вопросительных знаков, а после скриншот с сообщением «Я вынужден отказаться от наших встреч по причине конфликта интересов. Мне было приятно с тобой общаться» и следом «Вы что, поссорились, делите друзей и я попал под раздачу?». Заулыбавшись невольно, я быстро напечатал «Это я приревновал, сорян», на что он отозвался лаконичным «Ясно» в сопровождении закатывающего глаза смайла, добавив спустя минуту: «Если передумаете, у меня есть еще проекты, и для пары тоже». Ощутив облегчение сродни моменту прекратившейся боли, не радостное, но приятное, я вдруг похолодел в опасении, что так же легко Сэл может сказать или написать то же самое мне. Если вдруг решит, что подобные ограничения ему не подходят, ультиматумы отталкивают, или что все просто слишком усложнилось и перестает стоить усилий. Я уговорил себя не спешить, не давить и немного подождать. Хотя бы до ближайшей среды. Вечером Алекси позвонил мне по видео и выглядел одновременно возмущенным и виноватым: — Во-первых, мог бы сам сказать, а во-вторых, я же не сволочь, я не пытаюсь отбить у тебя парня! — затараторил он сходу без приветствия. — Я думал, у вас все чисто ради потрахушек. Кто ж знал, что ты так на него запал, что даже фоткать не разрешаешь?! — Еще не запал, — я потер лицо, посмеиваясь внутри, что обманываю сам себя. — O, sì, sì, amo-оre, — закатил он глаза, зафыркав. — Сerto che sì! — Я вот что не понимаю, Лех. Объясни мне одну вещь, — раз уж тема всплыла сама собой, терять было уже нечего. — Почему он не улыбается мне, но улыбается всем остальным? Почему с тобой он ведет себя, как блонда с соевым латте, а со мной как гвардеец из Букингемского дворца? — Потому что я и есть блонда с соевым латте, а он зеркалит, — он будто сдулся, демонстративно разочарованный глубиной моей эмпатии. — А у тебя рожа кирпичом. А чего ты у него самого не спросишь? — Он отвечает односложно или молчит. — Все просто! — он поднял палец вверх и помахал им перед камерой. — Он как Google. Garbage in, garbage out. Какой запрос ввел, такой ответ и получил. — Не понял. — Что ты не понял? — он на пару секунд приблизился к экрану так, что я мог разглядеть только переносицу. — Он просто отвечает на конкретный вопрос. То есть… Вот я спросил тебя, нравится ли тебе чернослив. Ты такой — фу, какая мерзость, меня в саду им пичкали, я блевал и орал, и теперь я считаю, что всех любителей чернослива надо отселить на остров. А он ответит просто — нет. Или да. То есть, ему в голову не придет делиться с тобой кучей ненужной инфы. — Но почему? Все же так делают. — Ну вот он — не все. Если нормально спрашивать, он нормально отвечает. Можно даже подкрутить настройки, например, попросить развернутый ответ. — Это что за режим энергосбережения такой? — Обычный нейроотличный челик. У меня такая девушка была, — он пожал плечами, как будто каждый день разбрасывался налево и направо психиатрическими диагнозами. — Но она меня бросила, потому что нашла кого-то более унылого. А так ничего особенного, просто не играй с ним в шарады и четко выражай мысли. И тискай посильнее, чтоб он не психовал. В ответ на мое тотальное отрицание к ночи он прислал несколько ссылок на кино и сериалы соответствующей тематики с советами ознакомиться и сравнить, прежде чем делать выводы. Отмахивался от аргументов, что если бы Сэл находился где-то в аутистическом спектре, то вел бы себя со всеми если не одинаково, то хотя бы похоже. Но его «аутизм» включался исключительно при виде меня, тогда как любой другой человек удостаивался и бесед ни о чем, и очаровательных улыбок, и комплиментов, а порой даже откровенного флирта. Меня же он выделял, словно желая подчеркнуть, что я для него — пустое место, чем задевал, злил и навевал подозрения, что практикует на мне какие-то жестокие техники пикапа, катает на эмоциональных качелях, проворачивая «солнышки», поднимает до неба и швыряет о землю, и этим контрастом рассчитывает поддерживать интерес. Только вот мне уже не тринадцать, я достаточно заматерел, чтобы подобного не терпеть, такие манипуляции вообще на взрослых людях не… Конечно же, мать его, работают, тут же поправил я сам себя. Я бесился до зубного скрежета, но не мог перестать думать о нем; каждую ночь сочинял сценарии с его участием, жуткие и горячие, на основе воспоминаний и фантазий, ни в чем себя не ограничивая. Не мог совладать с собственными демонами и успокоиться, на пике воспринимал его как пустоголовую куклу для траха, но после… Казалось, я вляпался либо в садистичную суку, либо в психа, которого заводят только те, кто ему не нравится. Вдруг он был когда-то влюблен в некого индивида, которого одновременно страстно ненавидел и столь же страстно желал? Увидел его во мне и теперь закрывает таким образом свои просвистывающие гештальты. Самое ужасное — я сознавал, что ничего, совершенно ничего не способен поделать с этой ситуацией. Человеку был дан язык, чтобы общаться, стыковаться, выяснять, корректировать, именно язык делал нас людьми, в конце-то концов, но этот конкретный человек… С ним невозможно было говорить. Вернее, он отказывался разговаривать нормально, отвечал исключительно односложно, с паузами и нехотя, с таким видом, будто я предлагаю ему отведать на блюде свежий кусок экскрементов. Иногда под утро, когда не шел сон, я доходил до мыслей, что сойду с ума, если не заставлю себя смириться со своим положением. Утрачу разум и действительно причиню ему вред, самый прямой и физический. А потом сяду. Швейцарские тюрьмы виделись довольно неплохой альтернативой скучным будням, я смог бы спокойно проводить весь день в зале, читать книги или даже получил бы новое образование. Что-нибудь вроде истории кино или искусствоведения, чтобы после щеголять с оттопыренным мизинцем перед кем-то вроде… Хотя нет, как гражданина Германии, меня скорее отправили бы сидеть за отечественные налоги. Успокоившись скорее от усталости и эмоциональной выжатости, чем от смирения, я отработал полдня на автомате, вышел в обед на крышу впитать немного солнца и заодно пожалеть себя, заметил Сэла на обычном месте и рассудил, что без риска нет жизни, и можно разок прислушаться к советам младшего друга. Накануне с его подачи я полночи читал про разные пути развития мозга, всевозможные диагнозы и поведенческие особенности, улавливал какие-то схожие моменты, но так и не обнаружил их в количестве, достаточном для определенных ярлыков. Попытку наладить контакт можно было считать за эксперимент: что, если на этот раз не отступать после первого же укола? — Скажи, почему ты ведешь себя приветливо со всеми, кроме меня? — я сел на достаточно комфортном расстоянии, чтобы при желании он мог встать и ретироваться. — Потому что ты мне непонятен, — он заморгал медленно, уставившись удивленно на мои колени. — Что во мне непонятного? — Поведение. — Ты можешь ответить развернуто? — я попробовал воспользоваться подсказкой Алекси. Сэл замолчал и прикрыл глаза в сосредоточении, задумавшись надолго. — Я наблюдал за тобой несколько месяцев, но не смог подобрать подходящую стратегию поведения. Поэтому я позволил себе не иметь никакой. — Стратегию? — я мотнул головой в недоумении, ожидая чего угодно, но не таких шпионских психологических игр. — Что это значит? — У меня есть стратегия под каждый тип персоны, с которой приходится общаться, — терпеливо пояснил он, отвернувшись к дереву в горшке. — Ты не попадаешь ни в один из типов. У тебя нет видимых слабых мест или тем, с помощью которых можно вызвать в тебе симпатию и заинтересовать. Есть только профиль в «Хорнет». Мне было не за что зацепиться. — Погоди, — сказанное им доходило до меня с опозданием. — Ты несколько месяцев наблюдал за мной? — Да. — Зачем? Он не ответил, неопределенно пожав плечами, но опять принялся трогать пальцами манжету, что я счел признаком нарастающего напряжения. — Я не буду реагировать негативно, — я постарался формулировать прямо, как рекомендовал друг. — Я просто хочу понять тебя и наладить с тобой контакт. Ты стал приходить сюда и сидеть здесь со мной, чтобы привлечь мое внимание? Он проигнорировал вопрос, неожиданно увлеченный растением перед собой. — Почему ты просто не заговорил со мной в коридоре? — Слишком много отвлекающих факторов. — А здесь? — Меньше. Действительно, garbage in, garbage out. — Почему ты не стал говорить со мной здесь? — я сформулировал запрос точнее, представив, что общаюсь с устаревшим и подтормаживающим роботом-андроидом. — Почему ты всегда отвечаешь так, как будто не хочешь продолжать разговор? Он зажмурился на секунду, затем бросил на меня сердитый взгляд. — Мне жаль, что это так звучит, — лицо его выражало не жалость, а раздражение. — Мне тяжелее с тобой общаться, потому что я не могу предсказать твои ответы. Мой собственный мозг потихоньку вскипал, эго же оживленно зашевелилось, вопрошая, неужели я только что услышал завуалированное извинение. «Не могу предсказать твои ответы» — самый странный из возможных вариантов ответа на такой простой вопрос. С чего их вообще предсказывать? Он что, пифия? Оракул? Поисковой алгоритм? Вампир в блестках, решивший, что я овца? — Ты можешь их услышать, — подсказал я, заставив себя говорить мягче, когда заметил, как напряжена его спина. — Хочешь, мы спустимся в машину, чтобы не привлекать внимание, и я разомну тебе плечи? Сильно, как ты любишь. — Нет. — Тебе не нравится массаж? — Нравится, — он сцепил руки на коленях. — Я не хочу, чтобы ты трогал меня в машине. Сейчас ты спросишь, почему. — Ты прав, я хотел бы знать, почему, — я подсел чуть ближе, перебирая в уме разные способы его успокоить. — Видишь, ты уже знаешь меня лучше. — Я не люблю секс в машине, это неудобно и негигиенично, — он прищурился и смотрел на меня прямо долгие две секунды. — Как и на полу или в клубе, — возразил я, ухватив за хвост еще одну неразрешенную загадку. — Есть еще причины? — Да. — Ты не хочешь о них рассказывать, — не сложно было догадаться, почему. — Это связано с… Злоупотреблением? Сексуального характера. С трудом выкрутившись, чтобы не произнести слово «насилие», я дождался повторного кивка, смутно начиная понимать, что он имел в виду под «предсказанием» чужих реплик. — Почему ты не остановил меня в машине? — Не знаю. — Ты не мог? Тебе не позволяло состояние? — я вцепился в приоткрывшиеся створки его раковины изо всех сил. — Помнишь, когда ты сказал про отсутствие ограничений, я спросил тебя, не упадешь ли ты в сабдроп или что-то подобное? Измененное состояние мышления, когда тебе сложно… Осекшись, я порадовался, что не успел употребить словосочетание «нормально коммуницировать», чтобы не задеть в случае, если Алекси вдруг окажется прав. Нормальная коммуникация только зарождалась между нами в этот самый момент. — Сложно выражать потребности и просить прекратить. Тебе было хорошо тогда? — Нет. Разве имелись сомнения? Не среди оправданий злости, возбуждения и стыда, а среди доводов холодного рассудка. — Если бы ты мог, ты бы меня остановил? — я продолжил после очередного кивка, медленно выдохнув. — Мне жаль, что это произошло. Я абсолютно точно не хотел и не хочу навредить тебе или заставить чувствовать себя плохо. И все еще настаиваю, что нам необходимо стоп-слово. Либо, если ты так уперся, мы должны разговаривать больше. Я должен узнать тебя лучше, чтобы… Нет, не доставить удовольствие, так сказать было бы неправильно, он ведь этого и не искал. — Чтобы дать то, что тебе необходимо. Так, как ты этого хочешь. И обеспечивать при этом безопасность. Если бы я заранее знал, что тебя не следует трогать в машине, мы бы избежали этого инцидента. Я донес свою мысль? — Да, — он сильнее сжал пальцы, чтобы унять мелкую дрожь. — Ты подумаешь над вариантом слова или жеста? — предложил я еще тише. — Или расскажешь о себе? — Второе, — он чуть отодвинулся от меня, отвернув колени. — Но мне для этого нужны конкретные вопросы, я не могу знать, что для тебя важно. — Слишком много всего, и ты не понимаешь, что вычленить, как ключевое? — я постарался развернуть его мысль. — Давай так. Мы с тобой начнем заново и будем постепенно знакомиться. А ограничения уберем тогда, когда будем лучше понимать друг друга. Ты согласен? Он продолжил кивать, я же с навалившейся внезапно грустью прикидывал, сколько фрустрации можно было бы избежать, если бы подобный разговор состоялся в нашу первую встречу тет-а-тет. — Давай выясним пару моментов. У меня есть для тебя несколько вопросов, но для их уточнения я дам короткий контекст. Первый простой. Правильно ли я понимаю, что для других ты цепляешь маски-заготовки или… Зеркалишь их? — Да. — Хорошо. Значит, со мной ты без маски? Такой, как есть? — Да. Я замолчал ненадолго, чтобы унять бурю внутри и не скатиться в защитный механизм клоунады, сочиняя новые подробности сюжета, в котором влюбился в пришельца-рептилоида, вроде героя сериала «Засланец из космоса», который отлично замаскировался под человека, но из-за меня, как Штирлиц, был близок к провалу. — Как ты себя чувствуешь в связи с этим? — я понизил голос, стараясь звучать ровно и твердо, но вместе с тем приветливо. — Тебе комфортно? Сложнее или легче? Ты более уязвим? — Хорошо, да, легче, да. Я отдыхаю с тобой. — От напряжения из-за непредсказуемости? — от его слов сделалось очень лестно. — И от своих масок? А если бы пытался прогнозировать, то уставал бы. — Да. — Я очень рад это слышать. Надеюсь, следующий вопрос тебя не обидит, — я собрался с мыслями, ступая на самый тонкий лед. — У меня нет такого намерения. Я бы не стал спрашивать настолько личные вещи у чужого человека, но характер нашего… Взаимодействия вынуждает. У тебя диагностировано аутистическое расстройство? — Нет, — он отвернул голову и вновь начал дергать себя за рукав. На мгновение я почувствовал укол не то совести, не то жалости к нему, допуская, что целый глава отдела с такой великолепной адаптацией вполне мог изучить вопрос, чтобы заготовить маску и для докторов. Особенно если родители, принадлежащие к поколению тех, кто считал подобные варианты развития пожизненным клеймом психической неполноценности, с раннего возраста внушали стыд и приучали скрывать любые отступления от нормы. — А неофициально? Что ты сам об этом думаешь? — Нет. Ничего. — Ты считаешь это стигмой, которая мешает социальной жизни? Он резко повернулся ко мне всем корпусом и уставился в глаза с очевидной агрессией в недоумевающем взгляде, и я отступил, более не настаивая. Даже если что-то подобное и присутствовало в его жизни, не озвучивать подробности — его полное право. Возможно, он и вправду недобрал баллы для постановки диагноза, не вписался в шаблон, но имел некие аутистические черты в совокупности с интроверсией, каким-нибудь дефицитом внимания, запущенной социофобией… Ничего нельзя было исключить. Или, в свете новых подробностей его прошлого — с острым посттравматическим синдромом и периодами диссоциации, из-за которых постоянно проваливался в мысли о своей травме, выпадая из реальности и замирая со стеклянными глазами. И в сравнении с ней все мирское вроде светских бесед и моих расспросов казалось пустым и тленным, оттого он так сторонится праздных бесед. Не видел в них смысла и не понимал, зачем вообще живет… Пришлось опять схватить себя за руку, чтоб не переносить на него собственный опыт. — Тогда второй вопрос и сначала контекст, — я дал ему минуту, чтобы вернуться в состояние внешнего спокойствия. — После нашего визита в клуб я не могу избавиться от чувства вины перед тобой. Ты ничего мне не предъявлял, знаю, и не выглядишь, как пострадавшая сторона. Но с моей стороны мотивация была неправильная. Вышибить клин клином — безрезультатно, в итоге я только сделал больно самому себе. Или обоим. — Что ты думаешь об этом опыте и как себя после него чувствуешь? — Я думаю, что его не следует повторять часто, — голос его звучал без задержки, ровно и рассудительно. — Это интересно, но тяжело физически. Я чувствую себя нормально. — Тебе это понравилось? — Почти. — Почти? Объясни. — Мне было сложно, — он прикрыл веки, как если бы копался в собственной памяти, подбирая слова. — Я не чувствовал опасности, меня не беспокоили разговорами, стимуляция была умеренная, иногда идеальная. — Почему ты не чувствовал опасности? — В присутствии такого количества свидетелей люди обычно боятся осуждения и более сдержаны. — Я надеялся, ты скажешь, что из-за моего присутствия, — я припомнил, в каком напряжении сам оставался до самого отъезда, а также то, как он отирался о меня боком, жался доверчиво и затихал в объятиях, словно оказавшись в укрытии. — Это тоже сыграло весомую роль, — он опустил голову и покосился на мою шею. — Ты освободил меня от необходимости разговаривать и не допускал злоупотреблений. Это было приятно. — Я рад, — я не знал, как объяснить, почему почувствовал гордость. — Ты считаешь, это негативный или позитивный опыт? — Больше позитивный. — Что было сложно? — Два пункта, — его руки наконец мирно улеглись на колени. — Первый. Слишком долгая стимуляция, это опасно и может иметь неприятные последствия. Второй. Очень колючая ткань одеяла. Если бы я был более влажный, меня бы вырвало. — Ты, может быть, поэтому никогда не остаешься спать у меня? — я готов был смеяться от облегчения, изумляясь, как нечто настолько тяжелое для меня оказалось для него легким приключением. — Из-за неправильного постельного белья? — Поэтому тоже. — Хорошо. Третий вопрос. Как давно ты наблюдал за мной? — С пятого декабря. — Почему ты обратил на меня внимание? — Хорошая хватка, — он попытался взмахнуть рукой, но словно сам себя остановил за несчастную манжету. — И координация. — Координация? — я невольно прыснул от неожиданности. — Ты ел, смотрел в телефон, разговаривал и что-то записывал на ноутбуке. — Только это? — Мне понравилось твое лицо на фото, когда я просматривал профили сотрудников. — Распределял всех по типажам? — Нет, это происходит иначе. — И ты занял мой диван намеренно? Он медленно кивнул, вздрогнув от звука ударившейся о бетон отлетевшей наконец пуговицы. Я уже даже не пытался скрыть широкую, неадекватно счастливую улыбку и почему-то вспоминал фигурку охотника, притаившегося за деревом на «крыше» его диорамы. И наивного оленя, тянущегося к ветке за аппетитными листьями. Кажется, я ошибся, когда распределял роли. Оленем в нашем дуэте был отнюдь не он. — У нас есть десять минут, — напомнил Сэл, взглянув на часы. — Ах, да, — я наклонился, чтобы подобрать его пуговицу. — Среда. Весь остаток дня я по кругу гонял в голове наш разговор, то и дело начиная чуть задыхаться от интенсивности затопившей все нутро эйфории. Работать дальше было попросту невозможно, потому я отрапортовал о личных обстоятельствах и ушел домой пораньше, чтобы в тщетной попытке успокоиться посетить зал, а поздним вечером от избытка энергии отправился на пробежку. Раза четыре миновал его темные, зашторенные окна в смутной надежде неясно на что. В моих мечтах он поливал какой-то несуществующий куст на французском балконе, замечал меня, махал и приглашал к себе, чтобы мы до утра любили друг друга всеми возможными способами. Однако имей он хоть малейшее отношение к спектру нейроотличности… Мне следовало в таком случае еще неукоснительнее соблюдать наш привычный ритм, даже если уверенности Алекси в выводах о характере его мышления я не разделял. Для меня Сэл был странным, определенно и безоговорочно, капризным, гиперчувствительным, даже изнеженным, на что имел полное право, с огромным количеством индивидуальных особенностей, сенсорных предпочтений и антипатий, но больше напоминал обладателя слишком высокого интеллекта с тотальным выгоранием и вследствие легкой мизантропией. Один из тех повзрослевших высокомерных болезненных мальчиков, кто рос среди книг, обучался в закрытых школах — судя по информации, которую я о нем накопал, — завтракал жидким яйцом из серебряной подставки, знал пять языков, умел играть на клавесине и органе, но понятия не имел, как веселиться с обычными детьми. Социально-культурный аспект его поведения легко проверялся простым мысленным экспериментом: переведись он к нам из филиала в Токио, ничто в его поведении не казалось бы удивительным ни мне, ни помешанному на аниме и привычному к японской ментальности Алекси. И тем более ни один из нас не посмел бы записать его в какой-нибудь спектр. «Вот так диковинка, тихий молчаливый итальянец! — иронизировал я мысленно. — Тут явно что-то не так. Наверно, болеет». Будь он и вправду нейроотличным с такой филигранной способностью к адаптации, для чего тогда это так настойчиво отрицать? Работе, по крайней мере, в нашей сфере, это тоже не мешало, если не наоборот. Половина парней из отдела IT своим видом переплюнули бы его в эксцентричной нелюдимости. Один из них, с виду ничем не выделяющийся, сразу сообщил всем о своих особенностях восприятия и предупредил, что не всегда понимает шутки. На фоне коллег он обычно казался самым веселым и расслабленным. Пребывая в сомнениях, до середины ночи я внимательно изучал всевозможные статьи и рекомендации, продолжил исследование вечером четверга и к пятнице пришел к осторожному выводу: если Сэл — действительно недиагностированный высокофункциональный «аспи», а не шизоид-гиперсенсорик с ПТСР, то, во-первых, он гений шпионажа и маскировки, во-вторых, неосмотрителен до идиотизма, если отрицает это в лицо интимному партнеру, рискуя серьезно навредить обоим и прежде всего самому себе. И все же даже самая малая вероятность подобного сценария говорила о том, что все не может продолжаться без разумных ограничений. В противном случае я его покалечу или добью, не зная об уязвимостях. — Вы давно встречаетесь? — утром четверга Элен снова попыталась задобрить меня с помощью кофе и разговорить. — С июня, — я угостил ее протеиновым батончиком, чтобы не чувствовать себя должным. — Расскажи о нем что-нибудь. Вопрос заставил задуматься, что я не знаю о нем практически ничего такого, что пристойно было бы рассказывать на работе. Кроме сведений уровня LinkedIn — родился в Лугано, окончил такой-то вуз, увлекается спортивным скалолазанием… Но это лицезрел весь офис на недавнем корпоративе. Конечно, я мог бы выдать ей в лицо с невозмутимыми видом, что он носит плаг шириной с мой указательный палец перед тем, как принять мой член. А еще шелковые стринги. И иногда чулки в сетку. И втягивает щеки, как промышленный пылесос. Я нахмурился озабоченно, вдруг сообразив, что оказался ровно в той же ситуации, как когда-то с Экс, и не знал о своем партнере ровным счетом ничего. С единственной разницей, что мы встречались около месяца, а не годы. Уже какой-никакой прогресс. — Не уверен, что это не личное, поэтому не неси это дальше, — я вдруг улыбнулся, ощутив разлившееся в груди тепло. — У него есть классное необычное хобби. Он делает такие… Целые мини-миры с фигурками разных животных. Миниатюрные парки, дома, улочки. Со всякими скамейками, фонарями, вывесками. Невероятная работа. — Надо предложить ему завести Инстаграм под это дело, — подкинула она неплохую идею. — Я видела в интернете такие шарики с миниатюрной едой, как Киндер, можешь дарить ему такие на свиданиях вместо цветов. — Слушай, Лен, — я обратился к ней сам спустя некоторое время, понимая, что бездумно смотрю в экран и за полчаса не сдвинулся с мертвой точки в постыдно элементарном кейсе. — А как называется противоположность демисексуалу? Когда неизбежно влюбляешься в того, кого ебешь. — Э-э… — она зависла на пару секунд. — Демиромантичность? Плюс аллосексуальность. — Алло?.. Это когда любишь секс по телефону? — Это когда просто хочешь трахнуть кого-то, не испытывая романтического влечения. — То есть норма. А зачем для этого отдельный термин? — Для удобства обозначения спектра. Как «цисгендер». Такое более узкое обозначение понятия «обычный», когда речь идет о демисексуальности. — Как думаешь, — еще через минуту я оторвал ее от экрана, полагая, что могу спросить подобное у близкой подруги. — У него могут быть признаки аутизма? — Признаки РАС, это звучит мягче, — поправила она. — Ты про Тоторо? Не знаю. Вряд ли… Но он точно та еще маньячелла. Я бы сказала, у него жесткий ОКР и тревожность уровня «бог», судя по стенаниям Адски Мудацких Лузеров. Не каждый странненький — сразу нейроотличный. Если бы мне надо было найти в этой конторе кого-то в спектре, я бы ткнула в тебя. — Меня?.. — У тебя явно какие-то серьезные траблы с пониманием эмоций людей вокруг. — Иди в жопу, — я отмахнулся от нее, хотя признал, что действительно не понимаю, она шутит или злится на меня. — А гиперсенсорика?.. — Масик, — она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Вот тебе прямо так хочется повесить на него ярлык? Тебе он нравится? Тебе с ним хорошо? — Да. — Ну вот и кайфуй. Твой тортик не строит свою личность вокруг каких-то своих особенностей, даже если они есть. Он профи в своем деле, стильный, красавчик, и судя по твоему лицу, когда вы такие с невинными мордашками выходите вдвоем из толчка, еще и ртом отлично работает. Да? — Да, — я закрыл лицо руками, чувствуя, что краснею. — Ясненько… А то мы с девчонками все гадали, что это у него за скраб для губ такой хороший. — Полировальная машина. — Ну и кто сверху? — Лена, блин! — я едва не захныкал. — Конечно, он. Он же начальник. Ее подсказка про шары с сюрпризами в виде миниатюр показалась мне забавной, и по пути домой я даже заехал в торговый центр, чтобы поискать их в магазине игрушек. Ничего похожего не обнаружил, но долго стоял напротив стенда «Schleich», разглядывая всевозможную фауну, от динозавров до птиц и мелких грызунов. Увидел хамелеона и хотел было импульсивно купить, но остановил себя в сомнении, что такой намек мог нечаянно обидеть Сэла, учитывая его слова про переменчивые стратегии поведения. Да и масштаб рептилий был слишком крупным для его диорамы. Однако рука сама потянулась за огненной саламандрой — крупной, почти в натуральную величину, черной с лимонными пятнами на спине и такой приятной на ощупь, что я долго не желал выпускать ее из рук в задумчивости. Извилистым путем из ассоциаций память привела меня к старому мультфильму «Халиф-аист» — советской интерпретации сказки Вильгельма Гауфа о молодом правителе, попавшем в беду из-за собственной беспечности. В отечественной версии ему помогала фея, превращенная в ящерицу злым колдуном. Болезненное смирение с невозможностью счастливого конца, которое я ощутил, еще будучи ребенком, когда она в конце оставила влюбленного героя, спустя четверть века вдруг напомнило мне о чувстве, что я испытывал каждый раз в глубине души, глядя на Сальваторе. Улыбнувшись невесело, я купил две фигурки — ящерку для себя, а для него аиста в пропорции, подходящей для его маленького мирка.