Cacciatore

Вечером в четверг, загружая стирку, я нашел в кармане джоггеров пачку сладкого миндаля, которую в рамках солидарности и заботы сунул мне чертов Верх, и решил отдать их Сэлу. Заодно спросить, уцепившись за тему, что же все-таки ему так понравилось в той одиозной паре, хотя пока я даже не понимал, как это сформулировать. Вручил в полдень пятницы и немного удивился тому, как он обрадовался. Мы сидели молча под его ритмичный хруст, пока я не начал издалека: — Ты любишь миндаль? — Нет, — опустевшая наполовину пачка говорила об обратном. — Но тебе нравится что-то грызть? — предположил я и получил в ответ медленный кивок. — Какая твоя самая любимая еда? — Джелато. — А какой вкус? — Любой, но должна быть правильная текстура. — А ты знаешь, какая моя любимая еда? — в вопросе не было вызова, только интерес, как далеко могли зайти его наблюдения. — Курица, — он скосил глаза на мой контейнер с обедом. — Ты каждый день ешь много куриного мяса. — Я так закрываю норму белка. Хочешь знать, какая самая любимая? — еще один кивок. — Пицца с ананасами. Он повернулся ко мне и долго смотрел в глаза, прямо и без выражения, затем очень тихо, слабым голосом поинтересовался: — С капучино? На мое конское ржание стали оборачиваться даже сидящие в застекленном баре. Тогда же я обнаружил, что его естественный смех похож на еле слышное икание, и от этого только сильнее захотелось прижать его к себе и не отпускать до конца перерыва. Я вспомнил про аиста и полез за ним в карман, а после наблюдал, как он нетипично для себя округлил глаза, молча взял фигурку в руки и пристально рассматривал, не обращая на меня никакого внимания и совершенно позабыв про свои орехи. Наверное, он вряд ли понял бы мою истинную мотивацию выбора именно этой птицы, слишком откровенную даже для того, кто дорог. Ожидая его за час до полуночи, я все еще чувствовал себя немного странно после прошлой пятницы и всего прочитанного, даже несмотря на наш необыкновенно долгий и искренний разговор, многое прояснявший. Мне все равно казалось, будто я воспользовался его уязвимым положением — неспособностью отказать и странной привычкой терпеть все безоговорочно. Обещал себе впредь быть с ним бережнее и внимательнее, но никак не мог избавиться от горького осадка. Он сразу разделся, аккуратно сложив свои вещи, но согласился сперва просто немного посидеть вместе на диване в тишине и полумраке. Устроился у меня на коленях и положил голову на плечо. Свет оставался зажженным только в коридоре, приглушенный и теплый; синеватое сияние от вывески на доме напротив окрашивало мерцающей дымкой незашторенное окно. Я уже автоматически держал его крепче привычного и осторожно массировал бедро, следя за реакцией. Он замер, прикрыв глаза, и дышал почти неслышно. Значило ли это, что ему нравится? Или что он терпит? От волос его пахло новым ароматом, легким и в то же время немного терпким — какие-то ягоды с дымом и миндалем, напоминающие о засахаренных орехах. — Что ты чувствовал там в клубе, когда смотрел на них? — я старался говорить в сторону, чтобы не беспокоить его дыханием. — Зависть, — он понял без объяснений, о ком идет речь. — Чему? Так и не ответив, он коротко пожал плечами. — Их близости? Взаимопониманию? — Возможно. — Ты хочешь так же? Пауза показалась мне удушающей. — Я не знаю. — Ты хочешь так со мной? — я почувствовал, как он весь напрягся в моих руках. — Ты можешь ответить? — Нет, — начав дрожать, он приподнял голову. — Нет, не хочу с тобой, нет, не могу ответить? Что — нет? — Нет, не могу ответить, да, хочу, — прежде я никогда не слышал, как он повышает голос. — Перестань со мной разговаривать, я устал. Я прижал его крепче, успокаивая и радуясь, что он не поднимает глаз и не видит мою глупую улыбку. От такого скрытного человека это нервное «да» было почти равносильно признанию в теплых чувствах. По крайней мере, он не отвергал возможности какого-то варианта совместного будущего. На миг я задумался, что станет, если сказать ему прямо — знаешь, я, наверное, влюблен в тебя? Или это все испортит? Добавить нечто вроде… «Это ни к чему тебя не обязывает, но ты можешь принимать во внимание этот факт, когда будешь интерпретировать мои действия». Тогда стоит сразу же пояснить мою трактовку этого абстрактного понятия — влюбленность. «Для меня это значит постоянно думать о тебе. Хотеть быть рядом и делать все, чтобы тебе было хорошо и спокойно. Узнать тебя лучше, заботиться о тебе и учитывать твои интересы»… Не слишком ли банально? Ему не пятнадцать, а сорок два. Не факт, он вообще верит в любовь. Можно, конечно, тоже спросить прямо, верит ли… Ответ — лаконичное «Да». — Ты был влюблен когда-нибудь? — Да. «А сейчас?» Нет, не стоит обнадеживать себя глупыми фантазиями. Рисковать спугнуть его, особенно когда он как будто наконец доверился… Не только телом. Когда сам садится верхом, лицом к лицу, без страха позволяет касаться своего члена. Знает, что я помню, как нужно. Может, даже догадывается, что я на самом деле хотел бы погладить, подразнить языком, поиграть с нежнейшей крайней плотью, какую у себя даже не помнил… Но только подливал смазки и с нажимом водил кулаком так, как он одобрял — замершим дыханием, чуть откинутой головой, покачивающимися бедрами и прикрытыми веками. Пока вдруг не схватил за запястье, передернувшись, после чего попытался отодвинуться. — Не так? — я застыл, сканируя точки соприкосновения. — Тебе что-то помешало? — Твои волосы. Я в недоумении тряхнул головой, все еще чувствуя тугое натяжение резинки на затылке, но едва не фыркнул, заметив, что он привстал на коленях и смотрит вниз, на мои бедра. — Хочешь, я надену мягкие штаны? — Да, — в его голосе послышалось удовлетворение, и следом новая волна напряжения. — Если ты сейчас не хочешь анал, мне придется разогревать себя еще раз. — Хочу. С мыслью «Маленькая шустрая ящерка, если бы ты знал, как сильно я тебя хочу» я помог ему устроиться у себя на коленях, в этот раз спиной ко мне, принялся разминать и массировать его зад — идеальный, как будто созданный специально под мои ладони; следом вверх, по твердой пояснице с косыми штрихами трогательных впадин и по гибкому позвоночнику к выпирающим в движении лопаткам. Он покачивался на мне плавно, терся о пах, отчего я готов был вылить любрикант прямо на натянутую ткань. Мои руки скользили с давлением по бокам, не встречая сопротивления, разминали трапецию, широчайшую мышцу спины… И снова вниз, к ягодицам. Он не отстранялся, разрешая трогать себя, массировать плечевой пояс, стал тихо постанывать и подаваться навстречу, даря еще одну промежуточную победу на предстоящем пути. Если массаж — тоже своего рода интенсивная стимуляция, может, у нас получится заменить им что-нибудь деструктивное? Отыскать безопасную, приятную и полезную альтернативу? Разве в этом меньше удовольствия — гладить его все ниже, большими пальцами по копчику, раздвигая ладонями в стороны, прокладывая путь внутрь, неторопливо, сначала подушечками по кругу, по пугливо сжимающемуся нежному отверстию, все такому же идеальному после всех… Нет, не стоит вспоминать об это сейчас. Он все такой же красивый и чистый внизу, как до нашей поездки, будто она мне только привиделась. Затем головкой, в щедро смазанной резинке, от которой впервые так хочется избавиться, швырнуть подальше и ощутить всю прелесть шелковистой текстуры, каждую крохотную складочку, разглаживающуюся неумолимо под напором налитого ствола, в каждом покачивании заходящего все глубже и глубже… Пока подвижный от приятного волнения сфинктер не прижмется к его основанию, замерев ненадолго. Идеальная совместимость разъемов. Он с не меньшим рвением опускался на член сам — выбирал комфортный для себя ритм, угол и глубину, двигался при этом так грациозно, что хотелось снять его спину и зад на видео, чтобы потом долгие годы каждую ночь засыпать, глядя на это совершенство. Даже его ступни по бокам от моих бедер лежали так красиво, узкие и изящные, их хотелось гладить… Или лучше помять, как же прав был тот смешной британец… Нет. Не сейчас. Это мое. Сейчас — только мое. Мозг отказывался понимать, как с кем-то и в ком-то может быть настолько хорошо, физически и на всех прочих уровнях, от самого простого контакта, без всяких излишеств, экспериментов, злоупотреблений, извращений, боли и рисков… Только бесконечная нега и неумолимое, прогрессирующее удовольствие. Он откинулся лопатками мне на грудь и затылком на плечо, не замедляясь — я бы не поверил, скажи кто, что одним этим маневром возможно удвоить силу моих собственных ощущений. Стиснулся плотно и едва покачивался, приподняв бедра и поджимая таз, быстро, резко и поверхностно, оставляя внутри половину длины, если не треть. Я понимал, что в таком положении головка мягкими, частыми ударами упирается прямо в простату, моментами даже казалось, что я могу почувствовать ее структуру сквозь тонкую оболочку слизистой. Глядя сверху, как подскакивает с задержкой в полсекунды его упругий, образцово ровный, до абсурда эстетичный орган, светло-бежевый в основании, с насыщенно-розовой влажной головкой, я прилагал неимоверные усилия, чтобы не кончить первым, как никогда близкий к исполнению заветного сценария, в котором сперва доводил до кульминации его. Отвлекал себя предположениями: как часто другие пары сталкиваются с такой же ситуацией? Когда один глотает слюну, давясь желанием взять в рот, а второму, видите ли, слишком щекотно? Сэл кончил ярко, громко и мощно, на финальном этапе подтолкнув себя к обрыву рукой, и я схватил его покрепче за талию в опасении, что он соскользнет вбок. Вцепился сильнее и стал мелко вбиваться снизу, наконец-то отпустив себя, и через каких-то десять секунд испытал такое колоссальное облегчение, словно всплывал из темной глубины и вдруг вдохнул полной грудью. Вжался лицом в расслабленную спину, целуя торопливо и украдкой от распирающей благодарности, пока он не очнулся и не начал кривиться и вырываться… Или спину можно?.. А поясницу? Если аккуратно снять его с обмякшего члена, придержав кондом, и помочь приподняться?.. Поясницу можно. Копчик — нельзя, но неожиданный тонкий взвизг мне чрезвычайно понравился. — Ты вообще не практикуешь оральный секс в обратном варианте? — я уложил его обратно на свою грудь и обнял, прижав к себе. — Существуют ли варианты, в которых я могу сделать тебе приятно таким образом? Он посмотрел на меня настороженно, как если бы ожидал подвоха или двойного дна, надолго задумался, затем выдал намного тише привычного: — Если ты побреешь лицо. — Тебе только это мешало? — я улыбнулся в умиротворении. — А если я сейчас это сделаю, тебя можно поцеловать? — Можно, — он звучал опасливо и неуверенно. — Но не мокро. Уговаривать не пришлось. Я тут же направился в ванну, через зеркало следя параллельно за коридором, чтобы он даже не думал начать собираться. Тщательно выбрил щеки до самых висков, шею, кожу вокруг губ, подбородок и даже ямку под губой, где периодически из лени оставлял небольшой пучок подлиннее. На всякий случай еще раз причесался, завязал волосы, пригладил водой мелкие выбивающиеся пряди и стал напоминать себе в отражении претенциозного мужика из рекламы пафосной пены или лезвий. «Одну щеку я побрил обычным станком, — хмыкал я тихонько, нанося лосьон. — За другую взял шланг своего парня»… Взглянул вниз, поразмыслив, не ликвидировать ли заодно растительность на бедрах, представил масштабы разрушений и отказался от этой идеи. Проще было просто купить шелковые пижамные штаны — или из другой ткани, на вкус Сэла. Все для моей капризной феи-саламандры. Он снова забрался ко мне на колени и долго рассматривал задумчиво мое лицо, водил по щекам кончиками пальцев, трогал губы, брови, зачем-то крылья носа, будто тестировал, не вырвет ли его от текстур. При этом его выражение оставалось невозмутимым, как у идеального игрока в покер. «В Похер, — поправил я себя. — Хей, Матиас, мне похер на тебя». Он осторожно приблизился ко мне, но не поцеловал — только потерся щекой о подбородок, прижался и прикрыл глаза, оставляя надежду, что ему все-таки приятно. Я обхватил его за талию и притянул ближе, ощущая, как тает все внутри от этого объятия, осторожного, чуть напряженного, теплого, как тактильно, так и на уровне эмоций, самых глубоких и потаенных. Я старался дышать носом и лишний раз не двигаться, чтобы не нарушить хрупкий покой, воцарившийся на краткий миг баланс, недоступное в прошлом и будущем чувство единения, сердечной связи или чего-то с более претенциозным названием… Я ошибался, ему не было «похер» на меня. Его собственная щетина была сбрита не более пары часов назад, и я только теперь осознал с легкими угрызениями совести, что он каждый раз перед свиданием со мной готовил к встрече не свой идеальный только зад, но и лицо, подмышки, волосы, кожу, парфюм, белье… Все для моего комфорта. Я же соскребал растительность с щек в лучшем случае через день. — Почему ты раньше не сказал? — я спросил мягко, когда он наконец отстранился. — Это же мелочь. Мне не трудно пару раз в неделю пройтись бритвой для тебя. — Ты не обязан менять себя ради моего комфорта, — он повел плечами и опустил глаза, как если бы испытывал стыд. — Но я хочу, чтобы тебе было комфортно. Твой комфорт — это и мой комфорт. Если что-то еще будет тебе мешать, ты должен сказать мне об этом. — Я хотел бы перенести оральный секс на другую встречу, — он уставился на мои ключицы в таком смятении, будто потребовал что-то непростительное или всерьез опасался удара, если не чего-то похуже. — Без проблем, — я крепко сжал его кисти, стараясь дать опору. — Только когда тебе будет комфортно. Всегда сообщай мне, если что-то идет не так. Ты скажешь? — Да. Нет, не скажет. Я вынужден был констатировать это той же ночью, всего получасом позже. Уловил в один момент с болезненным сожалением, что он все еще терпит. Сжимал его в объятиях после того, как взял сзади, лежа на нем, как когда-то на полу, только на развороченной постели. Терся щекой о затылок, мял ладонью бок и бедро и понимал по характеру напряжения мускулов, что он вот-вот взорвется. Все ждал, что он озвучит проблему, но впустую — он так и не признался, что именно мешало ему расслабиться, подталкивая сразу к двум невеселым заключениям: нет никаких шансов, что он останется у меня до утра, если едва может вынести обыкновенную близость; и никаких шансов, что он по собственной воле перестанет жертвовать своими потребностями, чтобы подстроиться под мои желания. Терпеть в полуобморочном от боли состоянии двойную долбежку в задницу или нежность, до дрожи перегружающую нервную систему — для него явления в чем-то схожего порядка. Я отпустил его и в третьем часу, не в состоянии заснуть, набрал сообщение прямо и четко: «Какие я должен выполнить условия, чтобы ты остался у меня на ночь?». На что утром получил целый перечень: «Оптимальные условия: - светонепроницаемые шторы; - постельное белье из хлопка 400 TC; - раздельные одеяла; - анатомическая подушка; - матрас H2; - влажность воздуха не менее 50%; - температура +17; - никогда не инициировать секс, пока я сплю; - не трогать меня во сне; - не разговаривать со мной; - не включать свет; - не пользоваться телефоном; - не будить меня раньше 07:00». В совокупности все пункты показались мне довольно разумными для человека, привыкшего к комфорту и склонного испытывать тактильную гиперстимуляцию от чего-то, для меня совершенно привычного и незаметного, вроде пледа, щетины или волос на ногах. Приглашать меня к себе он явно не намеревался, хоть и жил в паре домов, потому подушку, несколько комплектов неадекватно дорогого белья, мягкий наматрасник специально для легких персон, увлажнитель воздуха, а заодно шторы и к ним карниз с дюбелями я заказал в интернете уже к полудню. Мечту обнимать его во сне, как плюшевого медведя, пришлось оставить как невыполнимую, как и робкую идею позвать его в зал к открытию в шесть утра. Однако что-то в этом списке давило на плечи, вызывало необъяснимую тревогу, зудящую на изнанке затылка и назойливую, как одинокий комар в полуночной спальне. Я прошелся по каждому пункту, прислушиваясь к себе, и застопорился на запрете инициировать близость. Вообразил последствия, вспомнил недавний опыт в машине, к собственному сжигающему стыду возбудился, вручную снял напряжение, представляя вчерашние краткие объятия, и полез обратно в сеть за продолжением ликбеза по теме его возможных диагнозов. Отрицание не умаляло симптомов, как и его потребностей, которые я пообещал себе впредь безоговорочно учитывать. Факт сексуального насилия в прошлом он косвенно подтвердил еще в минувшую среду, судя по всплывшему триггеру, не без участия транспортного средства, и от этого делалось действительно страшно. Нам еще предстоял новый разговор о вариантах ограничений, как и выяснения, откуда взялась эта потребность в чужой жестокости и настойчивое избегание, как он выразился, ответственности за секс. Напрашивался вывод, что ответственность за травмирующий инцидент он возлагал именно на себя. Пытался с моей помощью убедить себя, что на самом деле не виноват? Заново прожить боль, но подчинить, взять под контроль, на своих условиях? Разве такое проворачивают со случайными встречными? Этим должны были заниматься какие-то телесные терапевты или кто-то похожий… Как технически такое воплотить, я не имел представления, да и не мог грубой силой загнать Сэла к психологу и тем более психиатру, чинить то, что он даже не обсуждал вслух со своим интимным партнером. Между нами было всего десять лет разницы, но он наверняка принадлежал к тому упрямому поколению, что наотрез отказывалось связываться с мозгоправами и считало терапию позорным клеймом сумасшедшего. Полной утратой контроля над своей жизнью. Здравые в общем-то сомнения, стоит ли вовлекаться в столь запутанную историю, ведь это тоже своего рода ответственность — встречаться с кем-то, чья личность может отличаться и быть более уязвимой, — разбивались, как волны о скалу, о мою нездоровую, иррациональную привязанность к этому человеку. Вопросом, будет ли мне комфортно рядом с ним, я тоже не задавался: пока весомый дискомфорт приносил только навязчивый страх стать от него зависимым, что и так свершилось. Остальное сошло на нет либо более не имело значения. Прежде я был уверен, что мой долгосрочный интерес не может быть взаимным, ведь ничего подобного он не искал и не подавал признаков, что во мне заинтересован иначе, чем как в сексуальном партнере на раз или несколько. Но я и не стремился к чему-то с отягощением, не предлагал брака, сожительства, даже БДСМ-контракта. Просто хотел обнимать его, разговаривать, делиться мыслями, стать ближе — не друзьями и даже не любовниками, а просто… кем-то больше, чем чужие. И теперь на горизонте мерцал зыбкий шанс, ведь за людьми не наблюдают месяцами просто из любопытства. К тому же он признал накануне, что хочет близости со мной, как у той пары. Мне нравилось быть рядом с ним, в любом формате, если бы не зародившийся после беседы с Алекси и постепенно укрепляющийся страх навредить, не видя всех подводных камней. Даже при поверхностном анализе версия моего друга делалась все более реалистичной, находя отражение в злободневном и материальном. Спусковым крючком моей тревоги стал даже не сам разговор на крыше, но проскользнувшее упоминание пледа, когда Сэл сказал, что его физически тошнит от определенных текстур. Манера общения, его стратегии-маски, диорама, особая чувствительность, внешний вид, ритмы рутины… Я не имел нужной квалификации, чтобы утверждать, как и достаточных знаний даже после ряда ночей непрерывного чтения, но сама совокупность походила на хрестоматийный пример аутистического расстройства у взрослого с хорошей компенсацией. Нежелание обсуждать это, как и отрицание, могли быть неосознанной защитой, страхом стигматизации или итогом прошлого плохого опыта. Или искренним недоумением, ведь многие, как я понял, узнавали о спектре после тридцати и даже сорока. Но со стигмой все вдруг вставало на свои места. Предсказуемость делалась не более чем потребностью в безопасности. Нежелание определенных прикосновений считывалось не как холодность или каприз, но как буквальная перегрузка нервной системы. Его ритуалы, стиль, рутина, увлечения становились не эксцентричностью, но способом регулировать себя. Отзеркаливание — не злым умыслом, а всего лишь социальным маскированием, осознанным или полуосознанным копированием, чтобы «выглядеть нормально». Руководящая должность и внешний социальный успех ничему не противоречили, учитывая его высокий интеллект. Обретали смысл реплики вроде «С тобой я не могу подобрать стратегию» — или маску: это было критически важным, означало, что со мной он выбирал подлинность, что для привыкшего выживать через имитацию являлось признаком доверия. «С тобой я отдыхаю от напряжения» — как почти прямое признание в эмоциональной близости, ведь отдых возможен только там, где не оценивают, не требуют соответствия, не наказывают за «неправильность». Дают разрешение не справляться. Я понятия не имел, почему он выбрал именно меня, но собирался во что бы то ни стало это доверие оправдать. Его потребности существовали вне зависимости от ярлыков, признания диагнозов и прочих формальностей, но я напомнил себе, что не должен никого «чинить», и сузил свою задачу до базовой — создать безопасное пространство рядом с собой. Конспектировал в заметках, как инструкцию к бережной эксплуатации одной нервной ящерки, как не нарушать его отлаженные системы: заранее говорить о планах; предупреждать об изменениях; не делать «сюрпризов»; спрашивать, прежде чем трогать; не обижаться на отказ; общаться без подтекста; не делать намеки; не ждать «догадок»; проговаривать ожидания; интересоваться без вторжения; договориться заранее о разрешенных формах близости. Утомившись от непрерывного анализа, я продремал весь вечер, в полночь проснулся, поужинал и снова засел за монитор решать нерешаемое, ограничив себя на этот раз исключительно медицинской литературой, так как от противоречий в научно-популярной начинал плавиться мозг. Под утро пришел к неутешительному выводу, что аутичность — далеко не худший сценарий из возможных. Что с той же вероятностью сенсорные проблемы могут быть и отдельной неврологической особенностью на фоне травмы, тогда как мой объект косвенно подтверждал факт наличия таковой. Ему даже не надо было ничего проговаривать, я сам до сих пор слишком ясно помнил настоящий, животный, первозданный ужас в его глазах, даже если через пять минут он спокойно одевался. Охватившая меня тогда злоба сгинула без следа, а жуткие картины покидать память не спешили, как наказание за утерянный контроль. Чтобы унять сковывающую плечи тревогу, я отыскал в карманах штанов резиновую саламандру и принялся вертеть ее в руках. Странным образом это приносило успокоение и помогало сконцентрироваться. Сэл сказал, что наблюдал за мной несколько месяцев, что напоминало выученную стратегию выживания с проверками безопасности там, где другие действовали экспромтом. Его податливость отдавала не мазохизмом, а исковерканным инстинктом самосохранения; привязанность к ритуалам и предсказуемости — способом снизить тревогу и контролировать среду; маскирование, избегание зрительного контакта и «копирование жестов» — единственным путем остаться невредимым. Списать все на спектр и особенности развития было самым простым из путей. При запущенном ПТСР, которого я опасался гораздо сильнее, все его трудности проистекали не из врожденных особенностей, но были реакцией на угрозу, и потому поведение менялось в разном контексте. Аутичность, как я понял, чаще проявлялась постоянно, как неотделимая черта личности, а не выборочно и с кем-то одним. Например, со мной. Тогда как пережившие травму бывали склонны выключать социальные навыки только с теми, кому доверяют, но включать их там, где нужно «выживать» или работать. От попытки предположить, что обе версии могли сосуществовать в одной судьбе, я сам ощутил такую гигантскую информационную и эмоциональную перегрузку, что едва не засомневался в собственном душевном благополучии. Встал из-за стола, чтобы умыть лицо, долго смотрел в зеркало над раковиной, на человека со следами недосыпа и дикими глазами напавшей сразу на несколько следов ищейки, не понимающей, куда бежать и как при этом не разорваться. — Так, спокойно, — я стал рассуждать вслух, подбадривая самого себя. — Ты сейчас в очень сложной точке, тебе пиздец как страшно, я понимаю, но ты справишься. Блядь, мужик, не ссы, ты ушел из дома в шестнадцать, в девятнадцать сам собирал доки для репатриации по сгоревшим архивам и загсам, в двадцать переехал за шесть тысяч километров! Ты выбил максимальную стипуху, уделал бюрократов на их поле, ты разобрался в немецкой налоговой системе, а потом и в швейцарской… И все одним только вот этим мозгом. Ткнув пальцем в лоб собственное отражение, я расхохотался, представив, как выгляжу со стороны. Элен бы явно уже звонила в дурку, Алекси робко подступал бы с опохмелом, а Сэл… Наверное, ушел бы к себе от греха подальше. Или встал на колени и высунул язык. Только черная ящерица смотрела на меня с раковины глазами-бусинами с любопытствующим одобрением. — Да, ты облажался в отношениях, — признал я без гордости. — Зато теперь знаешь, как не надо. Ты справишься и с этим. Он же человек, а не гребаный космический корабль. Но оставалась еще одна зона, самая опасная, включающая ключевое противоречие в его поведении. С одной стороны, его заявления, словесные или иные: «Я не хочу ограничений» и «Я выполню все, что ты захочешь». С другой — боль, слезы, отсутствие инициативы и озвученных границ. Все это выглядело не как свободный выбор, а как тотальное неумение ставить свои границы и попытку переложить эту задачу на мои плечи. Я снова напомнил себе, что это не моя вина. Я уважал каждую озвученную им границу и тщетно пытался читать неозвученные, но не понимал, как научиться различать осознанное согласие — когда партнер ясно понимает, чего хочет, где кнопка «стоп» и как сказать «нет», — и деструктивное неумение отказывать. По субъективным ощущениям Сэл относился ко второму случаю, даже несмотря на свой независимый и гордый вид. Утверждал, что не хочет ограничений, но не обозначал границ, не останавливал процесс и покорно участвовал в практиках, которые не приносили ничего, кроме боли. Ограничения существовали, более глобальные, чем запрет поцелуев с щетиной, просто я о них не знал. С трудом осилив напичканную терминами статью о нездоровых механизмах компенсации старых травм, я выписал для себя «starter pack» травматического паттерна: согласие через боль, отсутствие «нет», терпение до слез, идея «делай что угодно, я выдержу». Варианты контекста казались бесконечными. Это могла быть выученная беспомощность, или опыт, где близость приравнивалась к страданию, или в корне нездоровая стратегия «меня принимают, только если я терплю». Или что-то иное, недоступное для моего понимания… Но одно было ясно — я не мог и не должен был становиться объектом, через который он «работал» со своей истинной болью. Я отдельно выписал в заметках, что самая опасная иллюзия в нашей ситуации представляла убеждение, что раз он взрослый и согласен — значит, все нормально. Возраст не означал безграничный доступ, а согласие не означало автоматическую безопасность. И если я уже теперь пребывал в роли потенциального «повторителя травмы», возможно, я сам переносил ущерб в нашей странной динамике, даже если она казалась гармоничной. Я стоял лицом к лицу с одной из самых сложных задач в своей жизни, не из-за Сэла, а из-за собственного рассудка, но в этот раз не намерен был отступать. Позвонивший воскресным вечером поболтать Алекси терпеливо выслушал мои стенания, затем подсказал идею, которую когда-то использовал для своей нейроотличной партнерши, назвав ее картой «Куда тебя ебать?». Вне зависимости от того, как он утверждал, относится ли мой партнер к спектру или нет, при сенсорных перегрузках такая визуальная шпаргалка облегчала жизнь обоим. — Я заметил, что тебе не нравятся прикосновения, но не во всех зонах, — в понедельник я попробовал говорить с Сэлом без закрытых вопросов, избегая давления. — У меня есть идея, как улучшить нашу коммуникацию. Я вытащил из кармана сложенный лист со схематичным изображением человеческого тела спереди и сзади и протянул ему, встретив выражение легкой озадаченности. — Я бы хотел, чтобы ты взял цветные маркеры и отметил места, где тебе нравятся прикосновения, где они тебе неприятны, и где категорически неприемлемы. На следующий день он вручил мне папку не с одним, но с целой стопкой бумаги из четырех похожих схем, озаглавленных как «Интенсивная стимуляция», «Легкая стимуляция», «Сухие поцелуи» и «Влажные поцелуи». Последние две, очевидно, откликались на мой недавний запрос. Кроме того, среди бумаг присутствовал длинный многостраничный чек-лист в виде подробной таблицы сексуальных и околосексуальных практик, их приемлемости, желаемой интенсивности и дополнительных нюансов, какой я прежде видел только в сети у пар, тяготеющих к излишне интеллектуализации таких явлений, как БДСМ. Отбросив снисходительную насмешливость, я нашел его неожиданно полезным и удобным. Шкала от одного до пяти означала степень интереса в действии, где единица говорила о полном его отсутствии, а пятерка — о бодром энтузиазме. Ноль ставился как отсутствие четкой позиции, однако у Сэла на все случаи было свое мнение, причем однозначное, так как двойки и четверки он почти не использовал. Вчитавшись в показавшийся бесконечным список, я обнаружил, что все его пункты относятся к «нижнему» партнеру, в категорию которых он себя однозначно относил. После работы я снова открыл заметки, чтобы перенести в очередную шпаргалку те, в которых сам был заинтересован. В категорию своего наивысшего приоритета он отнес — внезапно — покусывание, удушение, игры с водой, dirty talk, приказы, наказания, пощечины; из ожидаемого — повязки на глаза, сенсорную депривацию, бритье, задержку оргазма и плаги; мои случайные догадки — массаж, face fucking и таскание за волосы; нечто интригующее и соблазнительное — связывание, кожу, латекс, белье, корсеты, униформу, slutty clothing, приватно и публично… От одной этой категории пришлось отвлечься на пару минут для внепланового рукоблудия, визуализируя пункты «serving as a maid» и «being serviced (sexual)». Вытерев салфеткой руку, я снова взялся за список. Усмехнулся бесконтактным невинностям вроде секстинга, совместного чтения и просмотра эротики, интима по телефону и вуайеризма. Значило ли это, что мне тоже можно было написать ему что-нибудь непристойное? Или даже прислать фото? Пункты «crying», «playfight» и «pain (soft)» вносили гораздо больше ясности, чем я мог бы пожелать, а также немного успокаивали допущением, что я все-таки не слишком злоупотреблял его состоянием, и происходящее увлекало нас обоих. Четверка осталась пустой, и я улыбнулся мысли, что если Сэл стремился к чему-либо, то всей душой. Или, в нашем случае, тщедушным телом. Все взаимодействие с его анальной зоной ушло в тройку, иными словами, он относился к поползновениям с тыла нейтрально; туда же отправился недавний «gangbang», обмен партнерами и свинг. В двойке одиноко ютились двойное проникновение, шлепки и ванильный секс, а вот последняя категория оказалась такой же широкой, как и первая. Среди однозначных «нет», заметно облегчающих задачу, я без удивления обнаружил все опасное для здоровья вроде игр с кровью, ножами и иглами, клеймения, тату, шрамов, электричества и огня, а также потенциально травматичное, как избиения, фистинг и «triple anal», после упоминания которого мне пришлось залезть в сеть из любопытства, что это за заумная эквилибристика. Из предсказуемого — щекотка, флоггеры и фут-фетиш; логичное — записи на видео и публикации компрометирующих фотографий; из пугающего… «Age play», «play kidnapping», «play rape», идущие последними в ряд, в контексте совместного опыта подталкивали к допущениям, развивать которые мне не хотелось до легкой тошноты. Чтобы отвлечься, я переключился на его карты и стал внимательно их изучать. Сэл отметил зоны на каждой схеме красным и зеленым маркерами, как неприятие и одобрение, а также специально приписал аккуратным почерком, что пустые пространства считаются нейтральными. Схемы для сухих и влажных поцелуев при сравнении отражали друг друга как фотонегатив. Он был ярым противником французских поцелуев и контакта со слюной в районе лица, ушей и шеи, но допускал более сдержанные с мелкой припиской «press». Ниже ключиц и до середины бедер по внутренней части допускались только «мокрые» контакты, что в целом объяснялось категорическим неприятием щекотки. Заметив, как он оформил интимную зону, я рассмеялся: паховая область была обведена в круг черной ручкой, линия от него вела к кругу втрое больше, в котором он нарисовал ту же зону с символическими подробностями и обозначил, что не следует никаким образом взаимодействовать ртом с его головкой, но ствол и мошонка — в полном моем распоряжении. Вполне практический вопрос «Куда тебя ебать?» эволюционировал в риторический «Как тебе сосать?», и я невольно сравнил процесс с таким абсурдным действием, как кусание банана с середины. На схеме об интенсивной стимуляции зеленым был окрашена вся фигура, кроме глаз, ушей, коленных суставов и мошонки, отмеченных красным; легкая же допускалась только на спине, ягодицах и голенях, а также на бедрах, кроме внутренней «красной» стороны и задней с крохотной припиской «эрогенная зона №1». — Спасибо за лайфхак, — прошептал я, записывая в заметки «слюнявить ниже плеч, сосать в обход конца, лапать сзади за ляхи, жамкать посильнее». Его сексуальные предпочтения напоминали прохождение сложной, тонкой игры с множеством не поддающихся логике правил… Или полную таблицу времен в английском языке. Но игра эта не напрягала — напротив, она будила азарт и стремление выйти победителем. Или, скорее, войти. Я взял одну из карт с собой на работу, чтобы распечатать и составить такую же для себя, а после вернуть ему в качестве подсказки с надеждой на инициативу. Самым важным, что я вынес из этого компактного информационного цунами, было бесконечное число сценариев, в которых я мог бы радовать его без дополнительных элементов вроде других людей, игрушек или средств — только два тела и два разума. Плюс резинки и смазка, побольше смазки, ему нравятся густые, долго не высыхающие. Перед встречей с ним я показал все карты Алекси, который заехал ко мне, чтобы помочь повесить карниз. Осмотрев их критически, он заявил, что не видит ничего противоречащего логике, ведь мало кто на самом деле любит, когда ему слюнявят уши, щекочут шею или издевательски дразнят головку. Кроме меня, добавил он беспечно, из-за сниженной ввиду обрезания чувствительности и характерной многим спортсменам привычки к боли. — Что? — удивился он в ответ на недоверие на моем лице. — Я терпеть не могу, когда с ней возятся, как с бабкиным хрусталем. Все эти порхания бабочки, скакания кузнечика, топтание муравья… То ли дело твоя сеньорита. Ах, мамма миа!.. О белла, чао, белла, чао, белла, чао, чао, чао… Из-за него я все утро пятницы не мог перестать напевать гимн итальянских партизанов, а в обед поинтересовался у Сэла, не мог бы он снова явиться пред мои очи в каких-нибудь симпатичных чулках. Хотел было сопроводить просьбу комплиментами его ровным, стройным ногам, подтянутому заду и замечательным коленям, но он почти сразу кивнул. Пылая от нетерпения весь вечер, к одиннадцати я так соскучился, что принялся раздевать его прямо на пороге, едва захлопнулась дверь, и все недоумевал, как он делается таким невероятно горячим от одной только туши на глазах. Под сдержанным костюмом прятались не только тонкие чулки на подвязках в широкую вертикальную полоску, но и прозрачные стринги, и того же материала плотно облегающий корсет с жесткими косточками. Шею обнимала нить мелкого жемчуга, волосы лежали этой небрежной ретро-волной из черно-белых кинофильмов, ресницы казались искусственными, длинные и густые, а бледные губы — испачканными спелой вишней по центру. Он пах дурманяще сладко и напоминал танцовщицу кабаре, где-то потерявшую свои павлиньи перья, или дорогую куклу, с которой бесцеремонно сняли платье; даже язык тела поменялся, стал плавнее, нежнее, легче, таким женственным и мягким… От одного взгляда в зеркало мне сделалось немного стыдно и смешно при мысли, каким моветоном выглядят рядом с ним мои светло-серые домашние штаны. Я мог бы прямо сейчас развернуть его к двери, наклонить, заставить упереться в нее ладонями и… Если бы не разница в росте, нашептывающая, что стоит подглядеть его размер обуви и для следующей встречи заказать туфли, как у стриптизерши. — Ты хоть понимаешь, насколько ты идеальный? — я подхватил его на руки и понес прямиком в спальню, без меры довольный тем, что он наконец-то ненадолго заглядывает мне в глаза, однако замедлился, почувствовав у постели, как он вдруг резко напрягся, но не от испуга, а скорее от удивления. Отследив направление его взгляда, вцепившегося в его собственные схемы, которые я скотчем прилепил к стене над изголовьем кровати, я смутился и понадеялся, что он не сочтет мою крышу протекшей. Он ничего не говорил, но все смотрел, молча и пристально, не проявляя никакой реакции — ни позитивной, ни негативной. Я напомнил себе, что если Алекси прав, внутри у него в этот момент могли бушевать как океаны гнева, так и торнадо восторга… Или внутренний усталый монолог с экспрессивными речевыми фигурами в духе «За что мне это все?!». — Тебе так комфортно? — я указал подбородком на карты, и он кивнул, не глядя. — Ты не будешь считать меня странным? Помотав головой, он принялся выкручиваться из моих рук, прося спустить себя на землю, затем направился к окну и потрогал тяжелую темно-синюю штору с таким опасением, словно в ней могли прятаться чудовища. Со вспыхнувшим сожалением я припомнил, что если и могли, то не в ней. Он подошел к постели и осторожно присел на край, затем подвинулся глубже, стал гладить белье… Я постепенно начинал беспокоиться, что неправильно понял, какой именно нужен был хлопок — брови его хмурились, губы плотно сжались, как если бы он всерьез размышлял, не хлопнуть ли дверью перед лицом такого недалекого человека, не способного даже выбрать нормальный пододеяльник. Повернувшись к подушке, он осторожно нажал на нее, затем оглянулся на увлажнитель воздуха… Ну да, в форме круглой салатовой лягушки, но это же логично? Лягушки мокрые. Я отругал себя запоздало, что нужно было брать обычный, на каких-то десять франков дороже, в виде белой матовой капли. Все порывался подойти к нему, но не решался, с каждой секундой сильнее ощущая подступающую панику — да, эта лягушка была ужасной, как и мои представления об уюте, но не настолько, чтобы из-за этого плакать. Я медленно присел рядом только после того, как он согнулся почти пополам, уткнувшись лбом в сцепленные крепко кисти на обтянутых чулками коленях. Не знал, что предпринять, чем я вызвал такое отторжение и в чем провинился, я ведь сделал все так, как он сказал. Подбирал нейтральные цвета и текстуры, чтобы ничто не отвлекало, и высшего качества гипоаллергенные материалы, но неужели все-таки прокололся с этим увлажнителем? Он же вроде бы понимал юмор? Это просто вещь, можно унести ее и заказать другую… На всякий случай сверившись с картой, я успокаивающе стал гладить его по спине, пока он беззвучно вздрагивал, рыдая по неизвестной мне причине. Из-за яркой лягушки или, например, обиды, что этими картами я выставляю его каким-то неполноценным или ущербным. Может, он ненавидит синий в интерьере, или думает, что теперь наша звериная полунасильственная динамика сломана, и его безжалостный, как он и хотел, партнер, превратился в плюшевого медведя. Существуют же те, кого забота и нежность действительно отвращают. Он ведь сказал, что не хочет «свечей и скрипок». «Так это не скрипки! — негодовал я внутри. — Это сугубо практическое, о чем он сам попросил! Ну что за ебанутая ящерица…» Оставалось только ждать, что он решит. Если уйти — что ж… Я мог честно сказать себе, что сделал все, что мог. По крайней мере, у меня останется приятное белье и удобная подушка, чтобы грустно мастурбировать под разнузданные фантазии о новых оргиях с ним в эпицентре. Я все смотрел на стену отстраненно и предавался пессимистичным думам, держа ладонь на его пояснице, пока он постепенно не затих. Рассуждал, что раз слезы — один из его кинков, может, все идет как надо? Когда он наконец выпрямился и сел ровно, опустив взгляд и сложив руки на бедрах, как английская королева, я с неуместной нежностью отметил, как эстетично у него растеклась тушь. Не струями и дорожками по щекам, но размазалась хаотично по векам, и если бы теперь я захотел ткнуть его лицом в подушку, пришлось бы после стирать буржуйскую наволочку. Наверное, неплохо бы спросить, есть ли у него предпочтения по моющим средствам… Если не сбежит, конечно. — Ты в порядке? — я постепенно привыкал этим интересоваться. Он мотнул головой, уверенно кивнул, глубоко вдохнул, затем снова скривился и заплакал, закрыв лицо ладонями. Сам забрался ко мне на колени, уткнулся в сгиб шеи и вздрагивал, больно вцепившись в плечо. Я посчитал это прогрессом в коммуникации — по крайней мере, он не пытался дезертировать. Хотел было предложить потрогать мою саламандру в качестве утешения, но представил, как глупо это прозвучит. Обнял его покрепче и гладил по бедру, дожидаясь окончания всхлипов, затем негромко предложил: — Давай мы сегодня поступим так. Я не знаю, что тебя так расстроило, но мы попробуем альтернативный вариант расслабления. Ты сейчас снимешь все эти красивые вещи, умоешь лицо, ляжешь на живот и я помассирую тебе спину и ноги, чтобы ты успокоился. Тебя устраивает такой вариант? Он закивал, не переставая вжиматься лицом мне в ключицы, отчего на сердце стало так тоскливо и тяжело, и в то же время тепло, как если бы он вдруг не побоялся показать мне свою самую уязвимую сторону и позволил остаться рядом, позаботиться о нем не в рамках эгоизма, но по-человечески. Я разминал его без масла, поглядывая на карту, сухими руками по гладкой коже — в комнате было прохладно, не семнадцать градусов, но и не более двадцати. В какой-то момент мне показалось, что он задремал, и тогда я укрыл его одеялом и вышел в гостиную, рассудив, что лучше дать ему поспать в новой комнате одному, привыкнуть к запахам и незнакомой обстановке… Я невольно фыркнул, осознав, что рассуждаю так, будто подобрал на улице битого и диковатого щенка. Устроился на диване с пледом, но долго не мог уснуть, увязая в тревожных размышлениях, вывод из которых напрашивался один: то, что я уже сейчас мог и должен был для него сделать — не вредить, и этого для начала было достаточно. Не использовать его неспособность сказать «нет», не продолжать, как только чуял боль и слезы, вызванные эмоциями, а не рвотным рефлексом от глубокого минета. Четко оборонять свои собственные границы. Не предавать себя, даже из самого невыносимого желания и самой пассионарной любви. Иногда истинным ее проявлением был банальный отказ продолжать то, что причиняет вред. Что бы ни произошло получасом ранее в спальне, очевидно одно — ему было плохо. Я не отвечал за то, какие страсти кипели у него внутри, но вполне отвечал за свое участие. Потянувшись за телефоном, я открыл заметки и стал фиксировать, что мог бы сделать конструктивного в ближайшее время, чтобы попробовать сохранить контакт. Ввести свои ограничения, даже если он против. Переформулировать рамку. Не «Ты должен взять ответственность», а «Мне нужна такая форма близости, где мы оба можем остановить процесс и где мне самому не страшно за свою голову». Если скажет, что не хочет так — это тоже решение, и тогда придется принять самый сложный вариант. Если он не приемлет ответственности, не желает обозначать границы и идет ко мне через боль, я не обязан оставаться в этом, даже если люблю его. И самый бережный шаг — отступить. Для себя — тоже. От этой констатации стало неимоверно больно, но… спокойнее. Слово — «Стоп». Жест — поднятая ладонь. Короткий стук пальцем — призыв остановиться, и это не обсуждается, а действует моментально. Если на практике не сработает минус, мы попробуем плюс. Слово — «Ок» или «Да». Жест — кивок, легкое касание руки. Несколько проверочных фраз перед началом, чтобы заранее обозначить рамки и снизить тревогу: «Мне важно, чтобы нам обоим было комфортно»; «Мы можем остановиться в любой момент, и это нормально»; «Я хочу, чтобы мы заботились друг о друге». И несколько после: «Насколько комфортно тебе было сегодня?»; «Есть ли что-то, что было для тебя тяжело или неприятно?»; «Могу ли я что-то поменять, чтобы тебе было хорошо?». Признавая, что нельзя ничего решить за один разговор, я собирался хотя бы создать безопасное пространство для диалога и пытался сформулировать разбегающиеся мысли. Фиксировал их списком в первозданном виде: Я хочу поговорить с тобой о нашей динамике. Для меня ты очень важен, и я ценю, что с тобой я могу говорить открыто. Иногда я замечаю, что мне страшно, потому что я не всегда понимаю, где твои границы. Я боюсь случайно навредить тебе, и это ограничивает меня. Мне важно, чтобы близость была для нас обоих безопасным пространством. Это значит, что мы должны иметь возможность остановить все, если что-то идет не так. Я хочу, чтобы мы оба могли регулировать свое самочувствие. Это не значит ограничивать желания, а значит — заботиться друг о друге. Я хочу продолжать быть с тобой и уважать твои желания. Мне важно, чтобы мы оба могли быть честными о том, что нам комфортно. Я говорю это, потому что ты мне дорог. Я хочу быть рядом с тобой без страха навредить тебе и без страха за себя. К предрассветному часу, выдохнув, я перечитал их, скопировал в чат и отправил Сэлу. Его телефон завибрировал в коридоре, и от этого звука тревога постепенно начала отступать, позволяя и мне наконец провалиться в беспокойную дрему. Утром Сэл разбудил меня немым присутствием, как демон сонного паралича. Встал на фоне яркого окна неподвижной тенью, едва не отправив меня в нокаут внезапным испугом. — Доброе утро, — я взглянул на экран телефона и удивился, что уже пятнадцать минут восьмого. — Мне нужен эспрессо, холодные сливки и йогурт, — сообщил он с легкой хрипотцой. Опустив глаза на свой стояк, я еле удержался от шутки, что припас для него порцию свежих сливок. — Так, — я потер мятое лицо и стал выпутываться из пледа. — Спокойно, сейчас разберемся… — Я возвращаюсь к себе, — только теперь до меня дошло, что он уже полностью одет. — Ты тоже можешь прийти.