Письма с Земли

Падаем. Мы летим сквозь бесконечность верхнего неба, огненного, светозарного, сотворенного из того же света, что и наши одежды, впрочем, теперь мы лишены своего ореола. О, это бесконечное падение вне времени и пространства сквозь все тот же ослепительный свет. Где верх и низ, где небосвод со звездами, облаками, ласковой луной, где глуби, где царство Люцифера, где земля, где опора для ног, где простертая десница Божья? Жалеешь о случившемся, спросил он. Нет, не жалею.

***

Да, он был красив, человек, творенье шестого дня; даже меня поразила его красота, когда я увидел в ореоле света его лицо, сияние его глаз, подобное солнечным лучам, теплое мерцание его тела, подобное мерцанию хрусталя. Он поспешил за мною нетвердой походкой, спотыкаясь на склоне, говоря мне вслед: Не бросай меня, ведь у меня нет никого; я знаю, что никто не придет мне на помощь. Он подошел ко мне, дрожа, на лбу его блестели крупные капли пота, я сказал: Мы с тобою не ровня, ибо я — один из духов, а ты сын человеческий. Но я буду с тобой, когда все покинут тебя, я утешу тебя, когда пробьет твой час. Я присел к нему, обнял его за плечи и сказал: Я знаю, кто приходил к тебе, кто взял тебя за руку. Пойдем со мной, я покажу тебе твой мир. Я знаю то, что я знаю. Я знаю глас Божий. Он слышится в гуле водопадов, в ревущем пламени, в завывании вихрей, только он мощнее этих звуков; он слышится в шелесте терновника, только почти совсем неразличим. Он доносится к тебе до самого конца вселенной, пролетая мимо погасших звезд и тех, которые лишь зарождаются, он звенит у тебя в ушах и не дает покоя. Он тронул мое плечо кончиком пальца, я вздрогнул...

***

Пожалуй, я все-таки пойду к нему, сказал я, посмотрю, что стало с ним и что он сейчас думает на самом деле. Я подумал, что он мне чужд и далек от меня, хотя похож на того, которого я знал прежде, у него та же улыбка, в которой уже тогда угадывалось предначертанное ему страдание. Все оказалось тщетным, сказал он, в очередной раз тщетным и напрасным. Тогда я подошел к нему и сказал: Видишь, я оказался рядом в твой самый трудный час. Возможно ли отдать больше, чем я отдал, и возможны ли большие страдания, чем мои? Страдание — это еще не заслуга, сказал он. И был Он велик в гневе Своем, я же распростер руки, чтобы встретить Его с любовью, ибо я воистину любил Его... Все же мне жаль тех трудов, ведь было столько надежд. Как прекрасен был мир! Как прекрасен человек! Опять ты за свое. Тебя прогоняют, а ты жалеешь его. Все можно поправить, сказал я.

***

Мы падаем. Летим в бездну, которая является одновременно и пространством, и временем, где нет ни верха, ни низа, ни права, ни лева, только потоки частиц — еще не разделенных света и тьмы, вечные сумерки. Жалеешь о случившемся, спросил он. Нет, не жалею. Мой вечный брат, сказал он мне, не покидай меня. Я вижу его руку, протянутую ко мне, и мое сердце тянется навстречу ему. Я приник головой к его груди, он поцеловал мое чело, обнял меня и сказал мне, что я для него — будто его собственная плоть, или неразлучная тень, или второе я. И мы слились с ним в любви и стали единым целым.