Тот самый список слов

Мне не сразу удается заставить себя открыть глаза. Сон отступил уже несколько минут назад, осознание того, что случилось, так ярко встает передо мной, что все внутри меня сжимается от ужаса. Стоит мне открыть глаза, и увиденное подтверждает мои худшие опасения. Такое не забудешь. Мне с трудом удается припомнить детали. Знаю, что Пит пришел ко мне во время жуткой грозы. Что я была ужасно рада, что он снова рядом и снова со мной разговаривает. Но беседа стремительно перетекла в нечто гораздо более серьезное, такое, что я еще недавно и представить себе не могла. Он снова признался мне в своих чувствах, а мне такие признания никогда не давались. Хотя я совершенно точно к Питу более чем неравнодушна. Так неравнодушна, как ни к кому еще не была. Это для меня ново. И теперь это известно и ему. Мне лишь хотелось бы, чтобы я вчера отыскала какой-нибудь другой, лучший способ это выразить. Под ложечкой у меня затягивается тугой узел стыда и страха. И я наконец разлепляю веки, ожидая, что за этим последует какой-то всплеск. Напряжение внутри становится невероятно мощным. Но когда я оглядываюсь вокруг, то обнаруживаю, что я одна. Не помню, как перебралась в спальню, но оказывается я именно здесь, под одеялом, и на мне пижама. Все вокруг точно такое же, как раньше. На кухне кто-то гремит посудой, готовит. Я даже начинаю думать — не померещилось ли мне все, что было ночью. Но едва я пытаюсь сесть, как все становится на свои места. Внутри все саднит и ноет. Боль не резкая, как раньше, но вполне ощутима, так что мне по хорошему надо бы полежать пока в кровати — по крайней мере, до полудня. Тогда же я замечаю и другие незначительные перемены: примятые простыни на другой стороне постели, откинутый край одеяла. Шторы на окнах отдернуты. Сальной Сэй пришлось бы подняться наверх лишь для того, чтобы впустить свет в мою спальню — прежде такого за ней не водилось. Вряд ли это сделала она. Он застывает в дверях, держа в руках тарелку с едой. Удивлен, что я уже проснулась. Изо всех сил пытаюсь скрыть свое угнетенное состояние духа, но оно слишком очевидно, чтобы я могла в этом преуспеть. Он делает шаг назад здоровой ногой и слегка поворачивается, возможно, готовясь скрыться из моего поля зрения. Но потом набирается храбрости и все-таки входит. Стоит передо мной, пытаясь перехватить мой взгляд. — Сообщил Сэй, что ты приболела, и что ей не стоит пока приходить, чтобы не заразиться, — произносит Пит, приближаясь. Ставит тарелку на прикроватный столик и замирает, спрятав руки в карманы брюк. — Сказал, что сам о тебе позабочусь пока что, несколько дней. Вопреки только что сказанному, Пит вдруг срывается с места с явным намерением ретироваться. — Я оставил тебе внизу хлеба, — роняет он через плечо. — Ты просто уходишь, — бросаю я ему вслед, когда он уже в дверях, — вот так вот, просто? Пит тормозит, схватившись за дверную притолоку. Бесстрастная мина, которую он держал только что, дает трещину. Ее сменяет выражение глубокой печали. — Я думал, ты хочешь побыть одна. В некотором смысле так оно и есть. И я даже уже успела лежа здесь с закрытыми глазами обдумать, как мне мягко дать Питу от ворот поворот. И тут оказывается, что это он мягко собирается дать отставку мне. Вот уж чего я вовсе не ожидала. — Это не должно было случиться так, как случилось, — произносит он, нарушая повисшее между нами тяжелое молчание. — Что ты под этим подразумеваешь? — выпаливаю я. В груди закипает горячее варево гнева, но я стараюсь сдержать эмоции и не взорваться. Пит тянет руку к растрепанным волосам и жестом указывает на меня, его голос дрожит. — Судя по всему, ты не на седьмом небе от счастья, — и он склоняет повинную голову, — я даже не пойму, как это случилось. Просто хотел убедиться, что ты готова видеть меня рядом, что хоть отчасти хочешь быть со мной. Так отчаянно хотелось в этом убедиться, — Пит медленно подходит к изножью кровати, - но, клянусь, я и не предполагал, что это случится вот так вот. — Но это в твоем понимании должно-таки было случиться, — мой голос звучит обвиняюще. Мое чувство вины перед ним превратилось в ярость. И мне рисуется Пит, которого мне пока не доводилось видеть за пределами арены: мальчишка-манипулятор, готовый сделать все, чтобы получить то, что он хочет. — Что? Нет! — А ты что, думал, придешь весь мокрый от дождя, уютно посидишь и даже не приблизишься ко мне? Или полагал, что будешь меня ублажать, пока я сама тебя не остановлю? Конечно, я с ним чересчур жестока, но сейчас мне до этого нет дела. Пит заслужил такое обращение. Потом я вспоминаю о слепом желании, которое сама испытывала ночью, но поскорее отгоняю мысль о нем. — Мне просто хотелось с тобой поговорить, — голос Пита срывается, у него перехватывает дыхание. Он едва ли не умоляет, — клянусь, я не имел никакой задней мысли. Я невольно начинаю ему верить, но особо подозрительная часть меня все не сдается: — Даже не знаю, — продолжаю я. — Ты вроде бы прекрасно знал, что делаешь. Брови Пита взлетают вверх, он глядит на меня так, будто не верит собственным ушам. — Всем известно, что такое секс. Не делай вид, что сама об этом ни сном, ни духом. Это не значит, что я лично хорошо подкован на эту тему. Когда, по-твоему, мне доводилось заниматься чем-то подобным? Он, конечно, прав. Мы все наслышаны об отношениях такого рода, и порой больше, чем самим хотелось бы. И картинки тоже видели. И мы с Питом поболее других, ведь нам доводилось бывать в Капитолии, а там секс возведен в ранг спорта и бесстыдно рекламируется. Но я все-таки не готова так быстро сдаться. — Скажи еще, что ты об этом сам никогда не думал, — бросаю ему я обвиняюще. Пит же уже заметно расслабился. Даже не спрося моего разрешения, он подходит к противоположной стороне кровати и присаживается на краешек. — Не буду делать вид, что я никогда не думал о том, как мы с тобой… — признается он. — Но это должно было стать чем-то особенным, а не моей жалкой попыткой заставить себя полюбить. Все должно было произойти как надо, правильно. Умение Пита говорить без обиняков, с предельной откровенностью, меня задевает. И мне его жаль. Я излила на него поток презрения и гнева, обвинила в том, что он заманил меня в постель обманным путем, он же по-прежнему утверждает, что любит меня, пусть и так вот, опосредованно. Да другая девушка — любая другая — уже давно бы оценила по достоинству его золотое сердце и обходилась бы с ним соответственно. Я же в своем неизменном эгоизме лишь досадую на его признания. — Мы с тобой даже не друзья, Пит, — цежу я протяжно, когда меня настигает чувство вины. — Ты со мной даже не разговариваешь. — Ты тоже со мной не разговариваешь. — Хорошо, мы оба друг с другом не разговариваем, — признаю я, — а это, между тем, главный шаг на пути создания отношений, а мы и его вовремя не сделали. И что нам остается теперь? Пит долго раздумывает над тем, что я сказала. На его лице отражается гамма противоречивых переживаний. Но я думаю, что мы оба в слишком растрепанных чувствах, чтобы пререкаться дальше. — Ладно, — произносит он, снова поднимаясь на ноги. — Давай будем друзьями. Я покорно киваю — на автомате. И на память приходит другой момент нашей жизни, когда мы уже сговаривались о том, что станем дружить: во время Тура Победителей, перед Квартальной Бойней. Тогда мы еще и не подозревали, что нас ждет. Наши отношения во многих смыслах гораздо больше просто дружбы, но мы сейчас не готовы еще в этом сознаться. Мы не настолько безрассудны. И часть меня отнюдь не будет возражать против возрождения этой старой дружбы. — Тебе надо тоже взять себе еды, — предлагаю ему я, пытаясь проложить мостик между теми отрадными воспоминаниями и сегодняшней реальностью. — Я уже поел. Давно проснулся. Мой мозг, видно, всегда будет пахать по пекарскому расписанию, — улыбается он, и я отвечаю слабым смешком, хотя шутка до меня не особенно доходит. Его тон вновь становится серьёзным. — Мне правда надо домой. Нужно кое-что сделать, - то, что он не упоминает никаких деталей, кажется мне подозрительным, но я не спорю. Прежде чем покинуть пределы видимости, он еще раз показывается в дверях и заявляет подчеркнуто весело: — И я сготовлю для тебя ужин. — Тогда увидимся, — отвечаю я без особого энтузиазма. Весь следующий день меня не отпускает тупое ноющее ощущение внутри — в самом буквальном смысле — хотя там скорее саднит, чем побаливает. И я невольно снова и снова прокручиваю в голове всевозможные последствия случившегося. И накручиваю себя при этом дальше некуда. Не жду я ничего хорошего от нашей новообретенной дружбы, но и пустить все на самотек, оставить наши шрамы как есть, тоже не в силах. Нам нужно сделать что-то, чтобы все это изменилось. Приходится совершить над собой волевое усилие, чтобы поесть, потом еще одно, чтобы встать под душ. Физическое недомогание накатывает и уходит, но с дивана я все равно встаю лишь в крайнем случае. Изучаю, что демонстрируют по телеку, и понимаю, что Плутарх Хеверсби и его коллеги здорово преуспевают и неуклонно совершенствуются. В том числе и в музыкальном шоу, о котором он упомянул, когда мы летели в Двенадцатый, хотя его участники — в основном любители. Пит объявляется заметно раньше, чем прежде, и возится у плиты дольше, чем доводилось это делать Сальной Сэй. Наводит тень на плетень по поводу того, что у него там в сумке с продуктами, и настаивает, чтобы я отдохнула у телевизора, пока все готовится. Когда же он заканчивает, то ведет меня на кухню с лукавой усмешкой на лице. Что бы он ни приготовил, пахнет это соблазнительно. Присев на свое место, я изучаю блюдо перед собой, а он — мою реакцию. Заметив на тарелке чернослив, сразу расплываюсь в улыбке. — Баранины было не достать, пришлось довольствоваться крольчатиной, — поясняет он, - но, надеюсь, и это будет сносно. И пусть баранина и это блюдо у меня прежде ассоциировались лишь с пребыванием в Капитолии, но сейчас я, отринув все колебания,— тем более что Пит в таком прекрасном настроении — берусь за вилку. Чернослив и сливочная подлива буквально тают во рту. — И впрямь отменно, — нахваливаю я его стряпню. — Едва ли заметишь разницу. — Надеялся, что тебе понравится. При мысли, как много Пит придает значения таким незначительным вещам, как ужин для меня, чувство вины отягощает немного больше. Если он так старается быть мне другом, то мне нужно как минимум отплатить ему той же монетой. Поэтому я делаю еще одно усилие, чтобы завязать разговор, но не очень-то успешно. Мы болтаем о том, как Хеймитч замыкается в своем уединении, предпочитая быть настоящим отшельником, ломаем голову — платят ли Сэй за то, что она о нас печется, и над другими вещами, которые касаются нашей повседневной жизни. И это лучше, чем ничего. Потом Пит стоит со мной бок о бок и ждет, пока я помою тарелки, чтобы вытереть их насухо. — Надо бы нам уже заняться мемориалом, — напоминает он вскользь, когда дело идет к концу. — Необходимо показать наброски на следующей недели, когда Бристел вернет мне заверенный проект пекарни. И я, заинтригованная, не могу удержаться от вопроса, хоть это и не мое дело: — Почему ты никому не говоришь, что решил ее отстроить, Пит? Он лишь пожимает плечами. — Да просто думал, что всем по барабану. Мне нравится печь, но не могу же я и дальше все делать у себя на кухне. А земля и все, что на ней, теперь мои, так что могу использовать их по своему усмотрению. — Твоя семья была там, внутри? Их достали? — понимаю, что задаю сразу чересчур много вопросов только когда замечаю, что Пит вдруг поник, и вид у него стал потерянный. — Мне очень жаль, — пытаюсь я хоть как-то сгладить сказанное. — Да нет, все нормально, — выдавливает из себя Пит в конце концов. – Да, они были внутри. И еще немало посетителей. Невозможно было определить, кто есть кто, так что я решил, что все они должны покоиться на Луговине. Вместе. Все мои силы уходят на то, чтобы не выдать охвативших меня чувств. Сейчас не время разнюниваться. Ведь в этом смысле мы с Питом тоже схожи: тело моего отца и тело Прим даже не нашли, а значит — нет у них своей, отдельной могилы. Пит же, по крайней мере, знает, что его семья — на Луговине. — Давай займемся мемориалом прямо сейчас, — выпаливаю я. — Оставайся, и приступим. Пит кивает, хотя по-прежнему в мыслях где-то далеко. И я оставляю его наедине с собой, отправляясь прихватить кое-какие письменные принадлежности, листы бумаги и наброски, которые он принес мне когда-то и оставил тут еще перед Бойней. Наверное, у него дома есть и кое-что получше, но, когда я выкладываю все это на стол, он и не думает привередничать. — Как ты хочешь, чтобы он выглядел? — интересуется он, когда все приготовления окончены. — Да как-то и не думала. Я не очень по части архитектуры… Вздохнув, он сверлит глазами чистый лист бумаги, будто требуя у него ответа на свой вопрос. Пауза грозит затянуться, у меня уже гул стоит в ушах от напряженной тишины, когда он произносит: — Мне нужен твой значок Сойки-пересмешницы. — У меня его нет, — осознав это, я и сама опешила. Впервые с тех пор, как все это началось, мне невдомек, где же находится символ свершившейся в стране революции. — Они забрали его у меня в Капитолии. Хотя еще недавно о значке я и не задумывалась, теперь мне вдруг ужасно хочется подержать в руках последний подарок Мадж. Ведь он был мой! Какое они имели право его забрать? — Не мог он пропасть, — успокаивает меня Пит, — они его куда-то поместили, и еще выставят на всеобщее обозрение. — Ты хочешь, чтобы мемориал был как моя брошка? — Не совсем. Но, думаю, она может стать одним из элементов, — карандаш начинает скользить по бумаге, и передо мной раскрывается его первоначальный замысел. Тем же вечером Пит делает еще несколько набросков. Пока это лишь эскизы, но уже видно, что почти на каждом так или иначе присутствует моя Сойка. Пусть рисунки и не совершенны — Пит скорее живописец, чем художник-график, — но главное, что в них отражены его идеи. И эти идеи для меня важнее, чем все на свете. В конце концов, разбросав эскизы по столу, мы выбираем те, что нам нравятся больше всего, выделяя главное. В глубине души я поражаюсь тому, как естественно, нормально это у меня выходит — строить планы на пару с Питом. Еще неделю назад я и помыслить о таком не могла. Возможно, мы все-таки сможем с ним дружить. — Думаю, вот эти, — говорит Пит, отобрав самые многообещающие наброски. — Поработаем над нами завтра, если хочешь. Склонившись над столом, он взирает на меня сквозь упавшую на глаза светлую челку. Я улыбаюсь в ответ, но радость в душе тает, ведь он вот-вот уйдет. Когда он пересекает кухню, направляясь на выход, я его окликаю: — Знаешь, тебе ведь не обязательно уходить, — и едва только это произнесла, почувствовала себя глупо. И чего я пытаюсь добиться? На лице Пита мелькает заметная досада. — Я думал, мы просто друзья, нет? Вот так одной фразой я чуть не разрушила хрупкую конструкцию наших новых отношений. Мне нужно взять в руки себя и ситуацию, если я хочу, чтобы все продолжилось. Поэтому я стираю с лица все эмоции и сухо киваю. — Так и есть, — произношу я как ни в чем ни бывало. — Но мы и прежде составляли друг другу компанию, хотя и были друзьями. Думала, что ты, может, захочешь остаться, ведь утром ты все равно сюда возвращаешься. Но если хочешь уйти… — Хорошо, — произносит он, и я не уверена — что бы это значило. Собирается ли он теперь меня оставить или нет? Пока он идет по коридору, я следую за ним, изо всех сил делая вид, что мне не очень-то важно, каковы его намерения. Кажется, что этот коридор тянется бесконечно, и мы бесконечно по нему идем. Я уже готова спросить его напрямую, когда он сворачивает и поднимается на первые две ступени лестницы. Оглядывается на меня. — Разве ты не запираешь парадную дверь на ночь? — уточняет он. Вскоре я тоже поднимаюсь наверх. Пит выходит из комнаты, когда я собираюсь переодеться, откинув одеяло. Мы ложимся каждый на своей стороне кровати, не касаясь друг друга. Но я всё равно чувствую его тепло и радуюсь в душе, что не одна. Сквозь временное затишье нашей полудремы до меня долетает его голос: — Эй, Китнисс? С Днем рождения. Надо же, мне восемнадцать. Я помнила, конечно, что родилась весной, и что сейчас весна, но вот какой именно день… Странно представить, что в прежнем нашем мире я была бы в этот день счастлива до одурения. Все изменилось, но это вовсе не значит, что нынешний вечер меня не радует. Я провела его в обществе друга. Но в ответ я говорю только: — Спасибо. Примерно через неделю, сообщив Сэй, что моя воображаемая болезнь прошла, Пит печет мне роскошный торт. По такому случаю кроме Сэй и ее внучки ко мне приходит еще и Хеймитч. Вот так сюрприз. Ужин в честь моего дня рождения какой-то скомканный и неловкий, но я не жалуюсь. Какими бы странными ни были наши взаимоотношения, я обязана людям, сидящим со мной за столом, жизнью. В следующие несколько недель все постепенно входит в новую колею. После совместного завтрака мы с Питом расходимся каждый по своим делам. Все утро — пусть и не с рассвета — я охочусь, и прежние навыки ко мне вскоре возвращаются. Снова ставлю силки, которые мы когда-то постоянно проверяли на пару с Гейлом. И пусть я не делюсь больше добычей с семьей Хоторнов, но все равно стараюсь раздавать дичь кому-нибудь, кто в ней нуждается. Пусть те немногие семьи с детьми, которые вернулись в Дистрикт, больше не голодают, однако это не значит, что им легко живется. Пока у людей редко когда есть работа, и им приходится с умом растягивать свой продуктовый паек. Пит трудится над воссозданием пекарни и хлопочет на кухне. Видимо, он как-то по-новому договорился с Сальной Сэй, так что она теперь приходит к нам на ужин только изредка, и то как гостья. Мясо я отдаю теперь ему, и он экспериментирует, спрашивая о моих пожеланиях и пробуя новые рецепты. Хотя порой не очень-то удачно. Бывает, что рагу из белок горчит, а мясо сурка напоминает угольки. Стараюсь воспринимать это с юмором. Вечерами мы вместе. Трудимся над чертежами мемориала, пока не приходит время отдать их Тому. А потом учимся проводить досуг так, как его проводят многие в Панеме. Играем в шахматы, хотя мне это не очень-то дается. Смотрим новое шоу Плутарха, в котором раскрываются местные традиции каждого из Дистриктов. Навещаем Хеймитча. Доктор Аврелий, чтобы поговорить с нами обоими, звонит мне домой. И у меня, в конце концов, находятся темы для обсуждения с ним: мемориал, восстановление Дистрикта, наши с Питом привычные занятия. Тем не менее, я чувствую его настороженность и скрытое недовольство, когда пытаюсь уклониться от обсуждения своих «любимых» тем: мама, война, ненависть, погибшие друзья, Гейл и прощение. Я искренне полагаю, что лучше мне обо всем этом просто не вспоминать. Однажды вечером Пит предлагает нам с ним дописать мою семейную книгу растений. Когда-то, еще до Бойни, кропотливый совместный труд над ней нас успокаивал, сближал, помогая хотя бы на время позабыть все наши несчастья. Теперь все иначе, но, может быть… — Мне нужна другая книга вроде этой, — негромко думаю я вслух, когда мы сидим над травником одним из летних вечеров. Пит вопросительно на меня смотрит, оторвавшись от своего рисунка. — Ты имеешь в виду дубликат? — он разминает ладонь, хрустнув костяшками. Видимо, уже представляет, как будет копировать этот толстенный фолиант. — Нет, совсем другая книга, — пускаюсь я в объяснения. — Книга о людях. Меня вдруг словно осеняет, но я не спешу приступать к воплощению своей идеи. Мы оба замираем, глубоко задумавшись. — Я тоже забываю, — сознается Пит в том, в чем я уже внутренне себе призналась. — Не имена, но то, как они выглядели. И мы обсуждаем, какой может быть эта книга перед тем, как вместе отправиться в постель, как и каждый вечер. И в эту ночь в закоулках моих снов все, кого я любила, не имеют лиц и кричат. Когда я просыпаюсь от ужаса, Пит приносит мне кружку теплого сидра. И потом я засыпаю, положив голову на грудь своему единственному другу. Цепляясь за него во сне.

***

Пит плотно сжимает свою чашку и у него такое лицо, как будто он вдруг стал гораздо старше своих лет. Мне хорошо известно, что такое с ним бывает, когда он вдруг погружается в воспоминания. О том, чего он предпочел бы никогда не испытывать заново. Все утро он выглядел усталым. Таким измученным, что я даже сама взялась готовить завтрак, после того, как он по рассеянности спалил первую порцию бекона. А я готовлю так, что наш завтрак отнюдь не украшает этот день. — Это не так уж важно, Пит, — говорю я ему. По-моему, вовсе не это он хочет услышать в разгар своего приступа, но должна же я как-то его вернуть к реальности. — Ты сам захотел восстанавливать пекарню. Сам сделал чертежи. — Знаю, — отвечает он, так и не выйдя из состояния глубокой задумчивости. Моя досада относительно его сентиментальных переживаний лишь усиливается. — Еще ведь ничего не достроено, — продолжаю я еще настойчивее, даже язвительно. — Все еще в процессе, только-только стены начали возводить. — Знаю. И вдруг ко мне возвращается прежний Пит. Он смотрит на меня слишком пристально, но все же это он. — Тогда чего ты дергаешься? — Я не дергаюсь, — выпаливает он. — Просто для меня это важно. Принявшись грызть кусок сала, я понимаю, что мне его не прожевать. — Ты все равно печешь все время. Не вижу, в чем же разница. — Печь может кто угодно, — пытается втолковать мне Пит, но запинается, заметив мой хмурый взгляд. — Ладно, не кто угодно. Многие могут. Но пекарня и все, что с ней связано — это дело жизни всей моей семьи. Она бы досталась не мне, если бы… Если бы его старшие братья не погибли во время бомбежки. Я кивком даю ему понять, что заканчивать фразу не обязательно. Порой мне трудно разделить чувства Пита. Ведь он с ужасом ждет грядущего открытия пекарни. Хотя, воссоздавая ее, с одной стороны он отдает дань памяти своей семье, а с другой — получает возможность заниматься в жизни тем, что любит. Все разом. И я стараюсь донести до него эту мысль как могу. Слова застревают у меня в глотке. Я уже готова начать говорить, но меня вдруг отвлекают крики снаружи дома. Пит тоже вскидывает голову. Любопытство берет верх, и он спешит в гостиную, окна которой выходят на ту сторону, откуда раздаются крики. Даже не различая до конца слов, я уже уверена, что только один человек по соседству может так горланить и ругаться в столь ранний час. — Неужто Хеймитч уже проснулся? — вопрошаю я. — С чего бы? Может, он истекает кровью? На лице Пита отражается смесь отвращения и тревоги. И мы с ним на пару выбегаем из дому, устремляясь к источнику столь пронзительного шума — на хеймитчев задний двор. Старик в последнее время окончательно перешел на ночной образ жизни. Мы завели себе привычку посещать его вечером, как раз когда он просыпается, чтобы бодрствовать всю ночь. Так отчего он не спит сегодня поутру? Все тело Хеймитча вымазано в крови пополам с грязью. Он валяется на земле как подкошенный, пока не замечает нас. Тогда он встает и на неверных ногах шагает в нашу сторону. — Ты! — он обвиняющее тыкает в меня пальцем, и потом оборачивается туда, где свалился. — Разберись с этим! Подойдя ближе, я получаю полную картину случившегося. Кровь это не Хеймитча, а гусака, тушка которого теперь лежит на земле. Рядом валяется орудие убийства: старый заржавленный нож, тоже перепачканный кровью и грязью. — Что, черт возьми, ты сделал? — вопрошает Пит, хотя в его голосе заметно изумление тем, что Хеймитч кого-то вот так запросто зарезал. — Пришлось, — бурчит Хеймитч, и даже здесь, на свежем воздухе, меня чуть не сбивает с ног смрад от его перегара. — Эта проклятая птица перепугала меня до смерти. — Думаю, и ты ее тоже, Хеймитч. Тогда Хеймитч переходит на хриплый шепоток, будто делясь с нами страшной тайной: — Думаю, они решили у меня пожить, тут, возле дома. А этот гусь ко мне подкрался сзади и сцапал, так что я резко развернулся и пырнул его. Судя по состоянию тушки, он пырнул его не один раз. Но сказать об этом я не смею. — Чертова птица, — шипит наш ментор в сторону мертвого гуся. Пит все еще пытается осознать всю странность ситуации, и я реагирую первой. — Так отчего бы просто от него не избавиться, — наклоняюсь и беру гуся за лапки. Пусть Хеймитч и истыкал гуся ножом, но все равно мясо сгодится для тушения. — Мы не станем её есть, — вопит Хеймитч и оборачивается к тому, что я пока не замечала. — Не на глазах у птенчиков, — в отдалении, в высокой траве, которой порос его задний двор, я замечаю четырех сбившихся вместе гусят. Интересно, видели ли они, что случилось с их мамой-гусыней. Странно отказаться от хорошего мяса, но Хеймитч настаивает, что есть его нельзя. Мы с Питом недоуменно и молча наблюдаем, как он, взяв в руки заступ, выкапывает неглубокую могилку на пустующих цветочных клумбах позади своего дома. Когда все кончено, я говорю: — Я потом снесу гусят на озеро. — Ты что же, думаешь, я сам не справлюсь с тем, чтобы отправить горстку птенцов обратно в лес? — отвечает он, как будто бы я его ужасно оскорбила. — Сам разберусь. Пит, который наконец вынырнул из состояния задумчивости, отбирает у него заступ. — Пошел бы ты проспался, Хеймитч. — Прости, что? — наш ментор упирается Питу пальцем в грудь. Он, конечно, поддатый, но вроде на ногах стоит и даже может себя контролировать. — Это я за тебя отвечаю, а не наоборот, и делать буду то, что посчитаю нужным, — подчеркивая свою мысль, он хлопает Пита по плечу и шагает прочь. — Пойду прогуляюсь в город до Оторвы. — Пойдем вместе, — предлагает Пит. — Мы как раз собирались с Китнисс посмотреть как там дела в пекарне. Стреляю в него сердитым взглядом. — Не помню, чтобы я соглашалась… — Я как раз собирался попросить тебя сходить туда со мной, — Пит так сжимает зубы, что на щеках играют желваки, и отчаянно взирает на Хеймитча. Тот же пытается вытереть перемазанные в крови руки о грязные штаны. Потом Пит вновь обращает взгляд на меня. В нем читается безмолвная мольба. — Отлично! — ворчу я, припоминая, что не доела завтрак, и что у меня были планы на день. Нам удается уломать Хеймитча переодеться, но он все равно выглядит встрепанным, на грани срыва, пока мы молча идем с ним до города. С ним все сложнее становится общаться. Теперь, когда наши жизни не висят на волоске, когда восстание кончено, в Дистрикте Двенадцать и поговорить-то особо не о чем — разве что о прошлом или о будущем. Но Хеймитч не хочет разговаривать ни о том, ни о другом. И отделяется от нас, как только мы подходим к площади, направляясь в сторону заброшенных шахт. Там сейчас обустраивают новый Котел, торговля в нем теперь разрешена законом. Хотя и в городе кое-где торгуют, но все в основном ходят за покупками туда. На дальнем конце площади уже видна пекарня. И возле нее нас ждет Бристел. Я пытаюсь идти в ногу с Питом — так же медленно, но неуклонно, как и он двигаться по направлению к его прежнему дому. — Ты правда хочешь, чтобы я пошла туда с тобой? — уточняю я. Пит, набрав в легкие побольше воздуха, пожимает плечами, стараясь изобразить незаинтересованность. — Не обязательно. Я сказал так, просто чтобы не топать в город на пару с Хеймитчем, — он сводит брови домиком и, помолчав, добавляет. — Но я всегда буду рад твоему появлению. Я едва могу сдержать вздох. Он говорит, что мне туда идти не обязательно, но мне кажется, это своего рода проверка. И если я ее провалю, я его потеряю. — Любопытно взглянуть как там все, если ты не возражаешь, — я неплохо его изучила. И знаю, что он никогда не попросит меня о помощи даже на краю погибели. Никогда не станет затягивать меня в темный водоворот своих чувств и просить с ними разобраться. Бристел меж тем уже гремит ключами от входной двери, хотя мы еще только на подходе. Пит сжимает переданный ему ключ с заметным, неестественным напряжением. Пока все еще и правда не доделано. Пол не до конца уложен, стены в побелке. Уже есть прилавок, но пока никаких стеклянных витрин. На месте будущих коммуникаций — пока зияющие дыры. И только печь уже полностью готова к эксплуатации, достаточно зажечь в ней огонь. — Так как на плане нет лестницы, места в задних комнатах стало побольше, — не без гордости заявляет Бристел. Пит меж тем крутит головой, рассматривая помещение от пола и до потолка. Он озирается в передней комнате не меньше минуты, так ничего и не сказав. Тогда сам Бристел продолжает. — Чтобы закончить нужен от силы месяц, — и указывает на дальнюю стену. — Только нужно кое-что уточнить. В какой цвет красить… — Зеленый, — перебивает его Пит, не в силах больше сдерживаться. — Здесь все было светло-зеленым. И тут только до Бристела доходит, что Пит предавался своим воспоминаниям, и у него на лице появляется выражение крайней неловкости. — Хорошо, ясно. Мне пора. Просто сообщите мне потом, в какие цвета выкрасить остальные комнаты. И я остаюсь наедине с Питом и его мыслями. Он быстро осматривает то, что должно стать кухней и кладовкой, а потом возвращается и бесконечно долго изучает переднюю комнату. — На вид здорово, — говорю я в конце концов, — как и было. Он смотрит на меня, но как будто не видит. Во взгляде пустота. А под глазами — темные мешки, которые я прежде не замечала. У меня вырывается короткий вскрик, когда он вдруг устремляется к прилавку и падает на него, вцепляясь в столешницу так, будто от этого зависит его жизнь. Он стонет сквозь стиснутые зубы, щекой прижимаясь к поверхности прилавка. — Только не сейчас, — слова едва различимы, он тяжко борется со своими демонами. Бросившись к нему, я замираю в каких-то сантиметрах от него. Могу ли я его сейчас касаться? Не сочтет ли он, что я его атаковала? И я лишь осторожно сама припадаю к прилавку, лежа с ним лицом к лицу. Он глухо стонет и бьется в конвульсиях. По щекам текут обильные слезы. Я задаюсь вопросом, какие воспоминания проносятся перед его мысленным вздором. А может, это видения, навеянные ядом ос-убийц? — Неправда, Пит, — говорю я, хотя могу лишь догадываться, что он видит. Кажется, от этого он успокаивается. Хотя его тело все еще заметно сотрясается. Постепенно он перестает плакать. Дыхание выравнивается. Черты лица расслабляются. И на меня наваливается ощущение неподъемной вины за то, что я бессчетное число раз винила Пита за то, что у него нет силы воли, чтобы преодолеть охмор. А ведь я подсознательно винила его с самого первого дня, как узнала, что ему промыли мозги, вплоть до сегодняшнего утра. И я невольно спрашиваю себя, почему. Разве я не понимала, что он страдает не меньше, чем я сама? Ответ же на этот вопрос прост и непригляден: я всегда это знала, но была слишком эгоистична, чтобы принять это, чтобы позаботиться о нем, а не о себе. Он же всегда старался меня успокоить, когда меня одолевали страхи и сомнения, но даже не думал меня будить, когда сам просыпался от кошмаров. А если бы и разбудил, я вряд ли бы его утешила. Интересно, подобные приступы случаются с ним только днем, когда он остается в одиночестве? Когда мне кажется, что это уже можно сделать, я глажу его по лицу, нежно убираю ему за ухо волосы. Он не реагирует. Кажется, целая вечность проходит, прежде чем он открывает глаза. Мы все еще лежим, прижавшись щеками к поверхности прилавка, с трепетом глядя друг другу в лицо. — Прости, — хрипло произносит он — Тс-с, — пытаюсь я его успокоить, но голос у меня дрожит. И не встаю, пока он сам не поднимается на ноги. Друг на друга мы взираем настороженно. Мне удается припомнить, как это — сходить с ума. Со мной такое тоже бывало. И больше всего мне хочется донести до Пита, что он отнюдь не то же самое, что его приступы безумия. Кроме того, мое отвращение к себе в этот миг смешано с острым желанием того, чтобы Пит чувствовал себя в моем присутствии в безопасности. Я обхватываю его руками, и он снова почти что падает — на сей раз в мои объятья. Прижавшись к изгибу моей шеи, он вдыхает в себя мой запах. И я прижимаю его к себе еще теснее, и, как ни слаб мой материнский инстинкт, весь он вопит о том, чтобы я его успокоила. — Ты не виноват, — я глажу его по спине. — Честное слово, не виноват. Чувствую, как он поворачивает голову, но не говорит ни слова. Его палец находит кончик моей косы, он его нежно треплет, играет с моими волосами, и от этого на нас обоих снисходит мир. — Бристел наверняка ломает голову, какого черта мы тут творим, — неожиданно ухмыляется Пит. — И пусть ломает, — Пит перестает сжимать меня в объятьях, но я еще не готова его отпустить. Когда его руки отпускают меня, я хватаюсь за его запястья и гляжу ему прямо в глаза. Впервые в своей жизни я в чем-то настолько уверена, как в этом: — Я не хочу, чтобы мы были друзьями, Пит. Его реакция мгновенна и неожиданна. Я ожидала увидеть на его лице понимание и восторг, а вижу гнев, страх и обиду. Я заслужила это недоверие. — Знаю, что я говорила прежде, — произношу я, — но с тех пор все изменилось. Думаю, мы должны попытаться… Слегка пожав его запястья, я изо всех сил стараюсь не дрожать. В этот миг я так беззащитна перед ним, так напугана, что велико искушение взять свои слова обратно, лишь бы все в животе не заплеталось от страха в такой тугой болезненный узел. Его лицо смягчается, но на нем все еще написан вопрос: — И что нам нужно делать в таком случае? — То же, что и всегда, — отвечаю я. Мне бы и хотелось растолковать все поподробнее, но слова не идут на язык. Он слегка улыбается, и я тут же думаю о том, что же еще мы можем сделать. И я его нежно целую, выпуская его запястья лишь для того, чтобы осторожно взять его за плечи. Он обнимает меня за талию и отвечает на поцелуй. Сердце в груди колотится так громко, что я боюсь, что он этот стук услышит. Именно такими и должны были быть все наши с Питом поцелуи. — И еще это, — вставляю я, когда мы наконец разъединяемся. — И это, — вторит он ошарашено. Покинув пекарню, мы спешим с ним в Деревню Победителей. Едва оказавшись в моем доме, мы снова набрасываемся друг на друга с поцелуями. Обхватываю его за спину, а он меня — по бокам, и мы, припав к входной двери, опасно тремся друг о друга. Пит спускается губами по моей шее, и я всхлипываю так, что он замирает. — Не сейчас, — произносит он. Он отрывается от меня, но выражение лица у него довольно кислое. — Давай сейчас просто расслабимся. — Я ни о чем таком и не думала! — бурчу я в ответ. Да я не думала об этом даже тогда, когда это случилось. — Просто хотела быть к тебе ближе. — Позже, — сулит мне он. И вновь мы с ним будто висим на волоске. Так у нас с ним уже было много раз. Мы не друзья, но еще и не вполне любовники. Мы просто вместе. Но теперь я клянусь себе, что все изменится. Не знаю, что там задумал насчет нас Пит. Но ведь не он один строит планы.