Тот самый список слов

Сложно представить себе, как мало детей живет в Двенадцатом, пока все они не оказываются прямо перед тобой. Бомбежку Дистрикта Капитолием пережили около девяти сотен человек. И по окончании войны лишь часть из них сюда вернулась. У многих здесь просто уже больше ничего не оставалось. В Тринадцатом порядки строгие и душновато, но жить там, само собой, безопаснее, особенно когда у тебя семья. И большинство родителей решили там и остаться вместе с чадами, на полном обеспечении. Лишь самые сентиментальные поехали с детьми назад, чтобы восстанавливать то, что было сметено с лица земли, живя на небольшое государственное пособие. Пытаюсь прикинуть, сколько же вообще у нас теперь в Дистрикте детей. Тридцать пять? Сорок? Не будь они разного возраста, можно было подумать, что это всего лишь один класс, выстроившийся на школьную линейку. Но в Двенадцатом нет школы. Пока еще нет. Мне в лицо направляют луч прожектора, и я вспоминаю, зачем я здесь. Оглядываюсь на пекарню, которую мы с Питом торжественно открываем. Я все еще под впечатлением от того, что сделала бригада Тома. Пекарня на вид почти такая же, как та, что принадлежала его родителям. Жаль, что Плутарх превратил событие, которое могло стать сердечной отрадой Пита, в рекламный трюк. Пит выходит к нам, наружу через прозрачную дверь, неся целый поднос со сдобой, и собравшиеся его воодушевленно приветствуют, крича «ура». Включаются многочисленные камеры. Их красные огоньки светятся, и парни, все так же похожие в своих костюмах на жуков, принимаются документировать событие для истории. Дети стоят в первых рядах, чтобы телевизионщикам проще было заснять то, как Пит вручает каждому из них по кексу с Сойкой-пересмешницей из белой глазури. Все это как-то слишком формально, чтобы быть правдой. Я отступаю чуть назад, стараясь не убирать с лица деланной улыбки. Плутарх приедет в Двенадцатый только на следующей неделе, но я знаю, что он тщательно продумал каждую деталь этого представления, как, в прочем, и любого другого, транслируемого по национальному телевидению. Пит выступает с короткой речью, благодаря всех собравшихся и тех, кто поддерживал его все эти годы, а я снова дергаюсь оттого, что мы с ним опять позируем на камеры. И размышляю, о том, о чем нас с ним непременно спросят, и как отреагирует страна на наш ответ. Плутарх заверил Пита, что представит нас в самом выгодном свете, как непонятых пока героев Панема. Интересно, сколько же усилий им придется для этого приложить. Чувствуя мою нерешительность, Пит чуть отступает, берет меня за руку и подталкивает вперед. Толпа ревет, камеры снова зажигаются. Я машу рукой, кляня в душе каждую секунду происходящего. Почему Пит втягивает меня во все это?  — Мне бы хотелось особо поблагодарить Китнисс Эвердин, — говорит он. Я чувствую, как щеки алеют, но стараюсь не смотреть на Пита, стараясь не показать своих чувств перед такой толпой народу.  — Она не умеет печь, — играя на публику Питу тут же удается снискать ее заслуженное одобрение, в толпе раздаются добродушные смешки. — Но если бы не она, нас с вами бы сейчас здесь не было. Мне невероятно повезло, что она помогала мне в работе над этим проектом. Камера наезжает на нас с Питом, и он отпускает мою руку и обнимает меня, прижимая к себе. Только тогда я понимаю, что же он делает. Всем этим он доносит до всех и каждого: мы с ним на самом деле вместе. Он хочет, чтобы они поверили, что так все и было с самого начала, никакой игры. Хочет, чтобы они знали, что я с ним. Я показываю зубы в приторно сладкой улыбке и чуть слышно цежу, чтобы меня слышал только Пит:  — Я здесь не для того, чтобы ты мной хвастался. Заведя руку ему за спину, я щиплю его со всей силы, чтобы он прочувствовал все то, что я сама сейчас испытываю. На миг на его лице - шок, но он тут же берет себя в руки. Глядит на меня с немым вопросом во взгляде, его брови приподнимаются, а на лице расползается довольная усмешка. Он прекрасно знает, что он сделал не так, но ему прекрасно известно и то, что в этой ситуации я практически бессильна что-либо сделать. Он целует меня в губы, и вспышки фотографов не заставляют себя ждать. Его щека оказывается рядом с моей, и он шепчет мне на ухо:  — Тогда почему же ты все еще здесь? Он пытается быть милым и застенчивым, но я ему уступать не собираюсь. Шагаю прочь от него, навстречу детишкам, и принимаюсь с ними болтать, гадая, что сейчас отражается на его лице. Большинство малышей уже съело свои кексы. Внезапно я понимаю, что среди этих детей, скорее всего, есть те, кто прежде никогда не пробовал ничего подобного. На вид все они более чем довольны. Забрав из маленьких ручек бумажные формочки, я даю им салфетки, чтобы они смогли вытереть измазанные глазурью лица. Родители словно оживают и начинают подходить, чтобы забрать своих детей.  — Здравствуйте, — стоя на корточках, я слышу у себя над головой чей-то голос. Подняв глаза, я замечаю незнакомку, которая тоже на меня пристально глядит. Она явно не из Шлака. У нее короткие темные волосы, бледная кожа и добрые зеленые глаза. Взяв на руки маленькую девочку, которая стояла рядом со мной, она мне робко улыбается.  — Здравствуйте, — столь же неуверенно улыбаюсь я в ответ. Пытаюсь припомнить всех жителей Двенадцатого, которых знала, но ее лицо по-прежнему не кажется мне знакомым.  — Мы никогда не встречались, — говорит она, отвечая на немой вопрос, — просто хотелось поздороваться, — протянув руку, она пожимает мою и тут же возвращает ее, подхватывая малышку, которой на вид было не больше двух, покрепче.  — Мой муж был в армии повстанцев в Капитолии одновременно с вами, — продолжает она, опустив глаза, — он погиб той ночью, когда повстанцы захватили Круглую площадь. Даже здесь, на скромном открытии пекарни, призраки неустанно следуют за мной. Но это не призрак. Это живая женщина. Мать маленькой девочки. Вдова мертвого повстанца. — Мне так жаль, — говорю я ей, стараясь показать, что мне на самом деле это небезразлично, глядя на толпу, за которой следят объективы камер. Я ожидала, что она закричит или заплачет, оба варианта были бы уместны в данной ситуации, но вместо этого она внимательно смотрит на свою малышку, и, взяв себя в руки, говорит то, что я ожидала услышать меньше всего:  — Я хотела поблагодарить вас за все, что вы сделали, — произносит она, — я рада, что вы вернулись. Вряд ли она не хотела, чтобы у меня упало сердце, но именно это со мной случилось.  — Мне нужно было вернуться, — говорю я, осознавая, что каждый раз, когда я покидала родной Дистрикт, то делала это не по своей воле, — это — мой дом. С грустной улыбкой она озирает площадь. Пока что здесь отстроены только пекарня, пустующий дом мэра и частично — Дом Правосудия.  — У этого Дистрикта большой потенциал, — говорит она, и в ее голосе слышна надежда, — это хорошее место, чтобы начать все заново. Постепенно все становится на свои места. Незнакомые черты лица. Семья, принимавшая в восстании непосредственное участие. Она побаивалась всех присутствующих, особенно меня. — Вы из Тринадцатого, верно? — спрашиваю я. Она кивает, слегка опешив от моего вопроса. — Да, — соглашается она, — но здесь нужен был врач, а мне нужно было сменить обстановку. — А, так вы врач? — переспрашиваю я. Замена моей матери, разум подкидывает эту мысль, но я старательно отгоняю ее. — Да, врач, — повторяет она, словно не произносила уже этого буквально несколько секунд назад, — пока я принимаю на дому, на окраине, но, надеюсь, в скором времени у нас появится все необходимое и помещение тоже. Невольно чувствую уважение к этой женщине. У нее есть дочь, о которой нужно заботиться, и живет она скорее всего, не в лучших условиях, но она здесь. Она не обязана помогать нам, но она делает это. Я возвращаюсь к разговору. — Спасибо, что заговорили со мной. Приятно с вами познакомиться. Темноволосая девочка начинает ерзать и хныкать у нее на руках. Мать, поняв, что ей пора идти, еще раз благодарит меня и исчезает в толпе. Репортеры уже ушли, но на площади все еще полно зрителей. Я невольно чувствую себя не в своей тарелке и не могу перестать думать о том, как повлияла на жизнь всех этих людей. От этого один шаг до физического недомогания, мне уже на самом деле плохо, голова идет кругом. И я смываюсь, юркнув мимо Пита, беседующего с пожилой учительницей, в двери пекарни. Не знаю, замечает ли он, куда я делась. Оказавшись внутри, я наливаю себе стакан молока, которое обнаружилось в кладовой. Первый глоток дарит приятную прохладу, почти мгновенно подавляя панику. В голове все встает на свое место. Пусть я и слегка разнервничалась к концу мероприятия, но ведь я перенесла все это много лучше, чем еще каких-нибудь полгода назад. Сохранила холодную голову, хотя вокруг было полно народу и камер. Смогла стоять с гордо поднятой головой рядом с Питом и поговорить с вдовой повстанца, не съехав с катушек. Еще весной я была не в состоянии выдержать нечто подобное. даже если бы и попыталась, то наверняка на меня бы с такой силой нахлынули воспоминания, что я бы тут же ушла в себя так быстро, что никто бы ничего и понять не успел. Все эти выводы даются мне медленно, тяжело, мучительно, однако я подвожу итог. Такой, о котором не могла и подумать до этого дня. Мне становится лучше.  — Китнисс? — поразительно, как быстро Пит меня нашел. Я выхожу из задней комнаты с самым невозмутимым видом. Пит явно выдыхает от облегчения, что я не забилась в какой-нибудь темный угол. — Зашла попить, — говорю я, держа в стакан в руке, — тебе не нужна помощь с уборкой? Пит качает головой, пробегаясь взглядом по столешнице и посуде, словно оценивая ситуацию. — Я займусь этим. Ты можешь просто посидеть здесь, если хочешь. Меня совсем несложно уломать просто посидеть здесь на стульчике, со свежим кексом в руке. Я лишь стараюсь не накрошить на первозданной чистоты стол. Поскольку Торжественное открытие еще впереди, то я вообще-то первый человек, который за ним сидит. День клонится к вечеру, а я с удовольствием ем шоколадный кекс и любуюсь на то, как Пит заканчивает уборку. Звоночек над входной дверью предупреждает нас о появлении нежданного гостя. Вскинув глаза, я вижу Хеймитча, который с выражением приятного удивления на лице осматривается в этих стенах.  — Неплохо, — выносит он свой вердикт.  — Ты опоздал, — подпускает ответную шпильку Пит, — бесплатная еда кончилась полчаса назад.  — Чушь собачья, — презрительно фыркает наш ментор. Пусть вид у него и не поддатый, но что-то я сомневаюсь, что он трезв. — Не собирался я участвовать во всем этом цирке с конями. И вы всегда оставляете мне что-нибудь вкусненькое. Пит изо всех сил старается, сохраняя серьезный вид, одержать над Хеймитчем верх, играя с ним в гляделки. Но не выдерживает, прыскает, и в знак своего поражения вытаскивает поднос с тремя оставшимися кексами, чтобы угостить Хеймитча.  — Я спас вам жизнь. И вы мне возвращаете должок выпечкой, — острит Хеймитч прежде чем откусить от кекса приличный кусок.  — Все, кстати, прошло совсем неплохо, — делится с ним Пит, хоть Хеймитч и не спрашивал. Мы с ним в столь приподнятом настроении, что я набираюсь наглости и задаю вопрос, который меня на самом деле весьма интересует:  — Отчего ты все-таки не пришел, Хеймитч? — спрашиваю я. — Неужто Плутарх тебя не обрабатывал на этот счет? Хеймитч лишь кивает.  — Он просил меня изобразить из себя счастливого тем обстоятельством, что выжил, героя. Но я ответил «нет», — откусив массивный кусок кекса, дальше он вещает с набитым ртом. — А когда он стал настаивать, я послал его лесом.  — Но я полагала, что вы с Плутархом дружили.  — Не путай сносные деловые отношения и дружбу, — невозмутимо заявляет Хеймитч. Щелкнув пальцами, он дает Питу знать, что не прочь ему-нибудь запить. — Я нужен был Плутарху, чтобы замутить свое восстание, и он был нужен мне по той же самой причине. Вопрос о том, что он подразумевает, говоря о «своем восстании» — своем для каждого из них, застывает у меня на языке. Вряд ли Хеймитчу улыбается развивать эту тему. Стоит мне спросить, и в в лучшем случае он напьется потом вечером в стельку и будет буянить. А ведь он почти не устраивал ничего такого в последнее время, и я уповаю на то, что так оно и будет впредь. Пит ставит на стол перед Хеймитчем небольшой стакан с водой, и тот залпом его осушает. Потом задумчиво смотрит на стакан.  — Не его вина, что он такая сволочь. Он просто вырос в Капитолии, — он говорит без экивоков. — Со всеми вытекающими… Мне вспоминается моя подготовительная команда — я их не видела со дня, когда убила Альму Койн. Им было невдомек, какова жизнь за пределами гламурного мирка Капитолия, и они дорого за это заплатили, оказавшись в логове повстанцев. Интересно, как повлияли на них произошедшие повсюду перемены, думаю я, но на самом деле искать с ними встречи и спрашивать об этом не собираюсь. Они так привержены капитолийским сплетням, что наверняка считают, что я могу съехать с катушек в любой момент. Мне лучше их не трогать. Стоит Питу отвернуться, Хеймитч тут же цапает два оставшихся кекса.  — А это я прихвачу в дорожку, — с этими словами он ретируется в сторону двери, и когда Пит еще только собирается отреагировать — его уже и след простыл.  — Вообще-то один из них я сам собирался съесть, — говорит он мне слегка убитым голосом.  — Вообще-то ты в любой момент можешь себе еще напечь, — мне правда смешно, что пекарь ведет себя так, как будто этот кекс был последним на Земле.  — Уж точно не сегодня, — он вешает на раковину тряпку для посуды, — и мне еще нужно собрать у себя все необходимое, если я и завтра собираюсь тут печь. — огибая стол, он выглядит усталым, но явно что-то замышляет. — И на это понадобится некоторое время. Может, раз такое дело, останемся сегодня у меня? Мне почти смешно наблюдать, как робко Пит меня об этом просит. Сама я почти никогда не просила Пита остаться — не считая пары раз, когда на это меня толкали крайние обстоятельства. То, как и где мы с ним проводим время, казалось, сложилось само собой. И он, похоже, дергается, из-за перспективы изменить эту рутину. Смотри на меня с тревогой.  — Это не обязательно, — говорит он вдогонку, не дождавшись от меня немедленного ответа. — Мой дом так близко, что разницы вообще-то — никакой. Но сколько бы он ни пытался сделать вид, что это не так, я-то знаю, что для него разница есть. У Пита есть свой дом, и я там не хозяйка. И я в своем блаженном неведении пренебрегала этим фактом. Он бывал в своем доме днем, работал там, но я туда уже сто лет не ходила. — Нет, я думаю, остаться у тебя — неплохая идея, — и я слегка улыбаюсь, чтобы его подбодрить. И этого оказывается достаточно, чтобы он на глазах расслабился и тоже расплылся в улыбке. Полчаса спустя, когда мы с Питом заходим в его обиталище, я понимаю, что этот дом — вовсе не такой, каким я его ожидала увидеть. Внутри он совершенно пуст — в смысле, никаких декоративных украшений. На стенах в коридоре — ничего. В гостиной — только телевизор и диван напротив. Кухня полна всяческих продуктов и приспособлений, но кроме них — всего два стула и стол.  — Почему бы тебе не развесить тут пару картин? — предлагая я, озирая голые стены. Пит ухмыляется.  — Мои картины не очень-то подходят для того, чтобы украшать ими дом. Мне вспоминаются картины, что он показывал мне во время Тура Победителей. Если он и сейчас творит в той же манере, пожалуй, так оно и есть. Здесь же нет никаких воспоминаний — нет маленьких артефактов, напоминающих о прошлом, о былых привязанностях, которые еще тут и там можно заметить в моем доме. Этот дом — пустая оболочка. Обиталище человека, которая семья покинула задолго до того, как ее физически не стало. Пит, кажется, замечает, до чего я поражена. Но ничего не говорит, лишь перекладывает муку в матерчатый мешочек из большого, стоящего на кухонном столе.  — Как думаешь, что случится, когда Плутарх заявится к Хеймитчу на порог? — спрашивает он, хотя наверняка для него не эта тема обсуждения — самая захватывающая. Мне не хочется списывать со счетом нашего ментора, но, полагаю, все вряд ли пройдет для него гладко, тем более в этой стычке у Плутарха будет явно преимущество в лице его съемочной группы.  — Думаю, Плутарх имеет все шансы выставить его в самом неприглядном свете, — отвечаю я, как следует подумав.  — Но Хеймитч даст понять, что плевать хотел на это, — Пит завязывает мешочек и кладет его в большую коробку с продуктами. — По крайней мере, попытается сделать вид.  — Думаю, ему и в самом деле наплевать. Спустя время перестаешь беспокоиться о том, что думают те, кто тебя бросил, — выдаю я. И острая боль и тоска сжимают мне грудь. Пит окидывает меня тревожным, обеспокоенным взглядом, но вслух ничего не произносит. Тоска отступает, когда я принимаюсь наблюдать за тем, как он размеренно перекладывает из большого мешка в мешок поменьше сахар, так же, как делал это с мукой.  — Почему ты просто не перетащишь все это туда? — интересуюсь, озирая огромные кучи припасов вокруг.  — Слишком много хлопот, — качает головой Пит. — Я собираюсь пока носить туда понемногу, не больше, чем нужно прямо сейчас, а новую партию продуктов уже доставить напрямую в пекарню. — достав из шкафчика упаковку, он украдкой кладет в рот маленький кусочек шоколада, а еще часть перекладывает в коробку. — Плюс, ты вообще представляешь себе, сколько это весит? Можешь такой поднять? — и он кивает на мешок муки, который мне по грудь.  — Ладно, — произношу я довольно дерзко. Пусть я и не так сильна как Пит, но если я способна с ходу забраться на дерево, но уж мешок муки на несколько секунд от земли оторвать смогу. Обхватываю мешок обеими руками, стараясь встать поустойчивее, и пытаюсь его приподнять. Вес у него как у чугунной наковальни. Вся моя гордость не дает мне его удержать на весу дольше, чем краткий миг. Пытаюсь аккуратно водрузить его не место, но это мне не удается, я теряю равновесие и валюсь вперед, а Пит надо мной хихикает. Однако прежде, чем мешок вываливается у меня из рук, мне все же удается водрузить его обратно на стол, но так как я делаю это слишком стремительно, в воздух взлетает целое белое облако, и я в нем тону. Все еще безудержно хохоча, Пит подходит ко мне и пытается стряхнуть муку с моих волос. В смущении я тоже поднимаю руки к голове, и тут же обнаруживаю, что они теперь белее белого. В порыве игривого мщения прижимаю обе ладони к его груди, оставляя на его рубашке мучные отпечатки. И мы хохочем уже напару. Не часто нам удавалось вот так от души на пару посмеяться. В такой момент все наши прежние страхи и тревоги забываются и отступают сами собой. И когда мои губы встречаются с губами Пита в поцелуе, все становится еще в миллион раз лучше. И я пачкаю его рубашку еще больше, обхватывая его, углубляя наш поцелуй. А он одной рукой зарывшись мне в волосы, другой тоже меня крепко обнимает, так крепко и горячо, что мене даже больно от того, как сильно я хочу быть с ним. Но стоит мне прижаться к нему всем телом, как он подается назад. И изо всех сил пытается взять себя в руки.  — Полегче, — хихикает он, восстанавливая внутренний баланс. — Не усугубляй. Скользя руками по его спине, я понимаю, что в этом наше с ним различие, которое отражается и в том, как мы исследуем друг друга — это я люблю гнать лошадей, а Пит предпочитает делать все основательно, не спеша. Но стоит мне провести по его спине ногтями, как его тело невольно дергается мне навстречу. Чувствую, как он твердым, как камень, местом, долю секунды трется об меня, прежде чем отпрянуть, чтобы попытаться скрыть свою слабость. Одним быстрым движением, не разрывая поцелуя, он приподнимает меня и усаживает на стол, чтобы между нами стало побольше пространства.  — Почему ты отстраняешься? — спрашиваю я, когда наши губы все же разъединяются. Мне хочется казаться игривой, но, кажется, Пит заметил разочарование, которое проскользнуло в моем голосе.  — Просто не хочу все разрушить, — отвечает Пит, явно слегка паникуя. — Мне и так сейчас очень хорошо, — с его губ слетает смешинка. — Правда хорошо. Что он имеет ввиду, до меня доходит лишь спустя секунду. И Пит, увидев мое перекошенное от шока лицо, смущенно ухмыляется.  — Я что, и правда произвожу на тебя такое впечатление*? — переспрашиваю я, чувствуя, как во мне шевелится самодовольство.  — Жалкое зрелище, я знаю, — говорит он, но не прекращает прокладывать дорожку легких поцелуев вдоль моей шеи, и лишь добравшись губами до моего уха шепчет, — Никто и никогда не производил на меня такого впечатления, как ты. Просто я не хочу все испортить. Оттянув ворот моей рубашки, он принимается целовать мои оголившиеся плечи. Это странно и вместе с тем оглушительно, воодушевляюще, что я в одно касание могу завести его до такой степени, что он опасается сорваться в пропасть от одной моей ласки. От этого мне еще больше хочется его коснуться, но я воздерживаюсь, раз он меня просит. Однако когда его рука щекотно и медленно добирается по моему животу до самого сокровенного места, я и не пытаюсь возражать. С этим, я знаю, Пит точно справится, и я позволяю ему вести.  — А как же насчет «полегче»? — задыхаясь, я все еще говорю игриво. Пит еще несколько раз влажно целует меня в шею, прежде чем ответить:  — Я говорил за себя, не за тебя. Поразительно, до чего Пит дотошен, когда дело доходит до того, чтобы ублажить меня. Выгибаясь дугой навстречу ему, я осознаю, что он гораздо больше старается меня порадовать, чем я — по отношению к нему. И хоть это несправедливо, но ощущения чересчур сладостны, чтобы я могла их игнорировать и отвлекаться. Плотно сжимаю веки. Дышу тяжело и прерывисто. А руки выпускают Пита, пытаясь хоть как-то уцепиться, чтобы удержаться на поверхности стола. По всему телу снизу-вверх медленно расползается знакомое чувство, и тут он внезапно останавливается. Широко распахиваю глаза и вижу, что он, тоже тяжело дыша, молча смотрит на меня, охваченный внутренним смятением.  — Я хочу кое-что попробовать, — наконец испуганно бормочет он. Меня эти простые слова пугают до чертиков. Я уже совсем было решаюсь вывернуться из-под него и сбежать, но что-то меня не пускает.  — Помнишь, как я сказал, что прежде никогда не занимался сексом, — он замолкает, предаваясь внутренней борьбе, но снова заговаривает, отметая все сомнения, желая все прояснить, - Нет, это-то правда. Я уже готова выслушать его ужасающее признание, и у меня сильно теснит в груди.  — Но я пробовал, — он устало закусывает губу, — кое-что.  — С кем? — я дико раздосадована тем, что Пит полез ко мне с подобными признаниями в столь неподходящий момент.  — Мне дико не по себе, что я не рассказывал тебе об этом раньше, — говорит он, не отвечая на мой вопрос. — Это было еще до Игр. Но я говорю тебе об этом сейчас, потому что хочу быть честным, — и его пальцы снова принимаются медленно кружить по мне, — И я хочу кое-что с тобой сделать. Ревность кипит во мне, я вся пылаю от нее с головы до пят, пока меня не поражает полазабытое воспоминание. О том, как Гейл прижимал меня к себе во Втором, целовал взасос, пока Пит в одиночку сражался со своими демонами в больничной палате в Тринадцатом. Как я могу винить Пита за отношения, которые у него были прежде, чем мы впервые с ним заговорили? — Что? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос. Прямо он мне не отвечает, вместо этого произносит:  — Просто ложись. Деревянная столешница холодная и твердая, и это усугубляет мой дискомфорт. Когда я чувствую, что Пит медленно спускает мою одежду и белье пониже колен, я уже знаю, что он намеревается делать, но слишком перепугана, чтобы реагировать. Голос разума напоминает при этом, что это же Пит — единственный человек на белом свете, кому я могу всецело доверять. И пока он нежно целует внутреннюю сторону моих бедер, я не поднимаю голову от поверхности стола. Чувствую, как его горячее дыхание приближается к месту, где мне сильнее всего, до боли, необходимо его присутствие, а потом — как там, на коже появляется его язык.  — О! — непроизвольно вскрикиваю я. Ощущение настолько неожиданное, настолько непохоже на все, что я испытывала раньше, что я не знаю что с этим делать. Отчасти я смущена и все еще осознаю где я и что со мной, но часть меня уже предалась блаженству настолько, что ей уже все равно. Вскоре становится ясно, что Пит тоже не вполне уверен в себе и в том, что делает. Он то и дело чередует язык и пальцы, постоянно следя за тем, как и на что я ярче реагирую. Когда же он принимается нарезать круги большим пальцем на моем маленьком бутоне нервных окончаний, лаская меня ниже языком, я даю понять, чтобы он продолжал это, притягивая его голову к себе, слегка прихватив его за волосы. Внутри меня нарастает сладостная агония, когда движения Пита становятся быстрее и сильнее, и я знаю, чем все это вот-вот окончится, но по некоторым причинам не хочу такого скорого исхода. Мне ясно, чего же мне хочется больше, но ситуация для меня все еще нова и несколько пугает. Наш с ним прежний опыт не назовешь удачным. И я обеспокоена. Тем более что сейчас я даже не у себя дома. Но животный инстинкт во мне вопит о том, что того, что есть, мне мало.  — Стоп, — выкрикиваю я испуганным надломленным голосом, — просто прекрати. Привстав со стола, я тут же вижу, что Пит ранен в самое сердце и бесконечно смущен.  — Я сделал тебе больно? — спрашивает он, и, очевидно, сам уж в этом уверен. Одного растревоженного взгляда его голубых глаз достаточно, чтобы у меня встал ком в горле, и я принялась мямлить:  — Нет… не в этом… вовсе нет. Я еще не успеваю закончить, а Пит уже распрямляется, готовый умчаться прочь, так он потрясен всем случившимся. Почувствовав, что я его теряю, делаю то, что успеваю сделать — хватаюсь за его рубашку и прижимаюсь к нему головой. Ясно, что у меня всего несколько мгновений на то, чтобы его удержать, иначе все это закончится самым плачевным образом. — Просто… Я хотела попробовать кое-что, — у меня перехватывает дыхание, когда я поднимаю на него глаза. — Еще раз. До Пита сказанное доходит в мгновение ока. И меня заводит мысль, что он тоже об этом, очевидно, все время думал. Наклонясь ко мне, он целует меня долго и сильно, прежде чем отпустить.  — Ты уверена? — спрашивает он. Чувствую, что он колеблется, и не могу его винить за это — ведь мне известно, почему — но знаю, что должна дать ему знать, что ни в чем, что сейчас происходят, я его не виню.  — Более чем, — говорю я, стараясь казаться гораздо более уверенной, чем чувствуя себя на самом деле. И посылаю руку вниз, чтобы нащупать пуговицу на его брюках. По его телу проходит волна дрожи, и его рука не очень уверенно снова находит мой бугорок, и он продолжает меня ласкать, пока я судорожно, неверными руками, стягиваю с него штаны.  — Постой, — неровно выдыхает он, уже готовый ринуться ко мне и перейти черту. Но все же напоследок окидывает кухню усталым, мутным взглядом. — Прямо здесь? Трудно объяснить, почему это заставило меня смеяться. Может, потому, что, на мой взгляд, кухня для Пита — его святилище. А я уже успела спустить в центре этого святилища с него штаны до колен. Когда и он вдруг смеется, я понимаю, что все это уже не важно.  — Какая разница, — говоря это, я дарю ему поцелуи, которые должны его успокоить. — Везде, где ты захочешь. Мне просто хочется быть с тобой. Пит размышляет над этим лишь долю секунды, прежде чем его руки принимаются стягивать с меня рубашку.  — Забудь, — говорит он решительно и даже грубовато, и в его голосе слышно, как он по мне изголодался. Я делаю с ним то же самое, снимаю с него рубашку, а потом двигаюсь рукой вниз, шарю по его телу, пока не нахожу того, что искала. И для меня болезненно ожидание того, что сейчас случится, он же движется нарочито медленно, хотя я и тяну его к себе, к своему входу. Кажется проходит целая вечность, пока нам с Питом наконец удается полностью соединиться. Я все еще дрожу от новизны этого ощущения, непривычной наполненности, но не испытываю никакой серьезной боли. Чувствую лишь Пита, который сейчас во мне глубже, чем когда-либо прежде. Его гладкую, немножко скользкую от пота кожу. Его размеренное дыхание. Исходящее от него тепло. Когда мы начинаем двигаться, у меня в животе затягивается тугой узел — я нервничаю. В прошлый раз все было намного проще, когда страсть застигла меня и обезоружила ночью, в темной комнате. Теперь же тут светло, и мы неотрывно смотрим друг на друга, прямо в лицо, и видим, как обоих захлестывает волна ощущений. Когда Пит особенно сильно в меня толкается, я чуть вращаю бедрами, двигаясь навстречу, и вижу на его лице всплеск дикого блаженства.  — Так хорошо? — спрашиваю я, хотя и так знаю, и спрашивать не нужно. Он слегка кивает, и его руки двигаются, позволяя ему обрести еще больший контроль над моим телом. Толкается в меня снова и снова, и я раз за разом подаюсь к нему бедрами, пока мы не находим ритм. Внезапно меня пронзает сладкая боль, которая говорит, что я приближаюсь к краю, и я теряю голову. Рвусь к Питу уже безо всякого ритма, хаотично, так сильно мне хочется почувствовать себя заполненной им, завершенной. Пит не пытается меня сдерживать, лишь держит меня крепче, врезаясь со всей силы, пытаясь устоять на ногах, и приподнимает меня руками так, что я в итоге отрываюсь от поверхности стола. Чувствую, что он уже выбивается из сил, слышу его неровные вдохи и выдохи, но меньше всего хочу, чтобы он замедлился.  — Пожалуйста, еще, — умоляю я. — Пожалуйста. Я так близко. Лицо Пита искажается от усилий. Он снова коротко мне кивает, гораздо серьезнее, чем в прошлый раз, и принимается двигаться еще быстрее. И почти мгновенно напряжение, которое росло во мне, обрушивается волной сладостного облегчения, и очертания предметов расплываются, пока мои мышцы судорожно сжимаются вокруг Пита. Запустив ногти ему в плечо, я низко стону, а потом удовлетворенно хнычу, когда ощущение начинает стихать. Так я и лежу на спине, позволяя электрическим разрядам полученного удовольствия пробегать по моему телу, эгоистично придаваясь неге и чувству удовлетворения, пока не замечаю, что Пит практически упал на меня сверху. Упираясь руками в столешницу по обе стороны от меня, он пытается восстановить дыхание. И когда я провожу ступней по его ноге, я чувствую, как он дрожит. Он так страстно отдался тому, чтобы довести меня до пика наслаждения, что вымотался, при этом сам пика так и не достиг. И я понимаю, что не могу позволить ему продолжить в том же духе.  — Сядь, — говорю я ему, как только прихожу в чувство. Пит лишь качает головой, даря меня озорной улыбкой. — Нет, я еще с тобой не закончил.  — Я знаю, — ну да, ведь я все еще чувствую его у себя внутри. — Садись. Он смотрит на меня сверху-вниз долгим недоверчивым взглядом, но потом собирается с силами, чтобы удовлетворить мою просьбу. Тянется за стулом и садится. И изучающе смотрит на меня в ожидании моего следующего шага. Что-то в этом его ожидании, в его уязвимости перед мной, есть такое, что заставляет меня жаждать выполнить его сокровенные желания. Хочется по полной дать ему все, чего он от меня ждет. Не говоря ни слова, я спрыгиваю со стола и оказываюсь над ним, дразня, я посасываю его шею в том месте, где она переходит в плечо. Пит не скрывает нетерпения, приподнимая мне навстречу бедра, пока я наконец не уступаю я снова не соединяюсь с ним. Только тут я понимаю, как же нелегко вести в этой партии. Мне требуется гораздо больше времени, чем ему, прежде чем нам удается обрести ритм, и мне приходится хвататься за спинку стула, чтобы не упасть, но выражение лица Пита, на котором написан дикий восторг и раскрепощение, свидетельствует, что оно того стоило. Его руки пробегают у меня на плечам, по животу и по груди, и он расточает мне без счета влажные поцелуи. Когда я раз за разом вращаю над ним бедрами, он издает сдавленный стон, почти рык, и даже начинает хныкать, и я не могу удержаться от того, чтобы и сама не издать подобные звуки, когда ощущаю, как давление внутри продолжает нарастать и достигает с головокружительной силы.  — Китнисс… я не могу, — мурлычет он, и я вижу в его глазах идущую в нем борьбу с самим собой каждый раз, когда он дергается вверх. Он пытается сдержаться изо всех сил, но это уже становится становится слишком сложной задачей. Держа за его плечо одной рукой, я одариваю его своим самым поощрительным и успокаивающим взглядом.  — Давай, Пит, отпусти. И всего через несколько толчков он уступает моей просьбе. Дернув меня к себе, сотрясается внутри меня от беспримесного удовольствия, которое сама я испытала за несколько минут до этого. Наши потные, трепещущие тела тесно прижаты друг к другу, но теперь мы оба бесконечно довольны. Чуть отстранившись, Пит стирает с лица мучной налет, пытается стряхнуть муку с волос, ухмыляясь как дурак.  — Ты ведь не будешь из-за этого беситься поутру, верно? — шутливо вопрошает он, хотя мне известно, что это только отчасти шутка.  — Определенно. Тогда он обессиленно оглядывает комнату, как будто только сейчас заметил, где находится. Стол сантиметров на тридцать сдвинут со своего первоначального места. И добрая половина кухни, в том числе мы сами, покрыта тонким слоем муки.  — А тут придется как следует прибраться, — выдавливает он смешок. Резко возвращаясь на грешную землю после того, как мы столь стремительно ее покинули, я тоже не могу удержаться от смеха. Все в беспорядке. Неожиданно. Изматывающе, но совершенно точно того стоило. Возможно, так оно все и должно быть.

***

Проснувшись посреди ночи в постели Пита, я обнаруживаю, что я совсем одна. Необычно просыпаться за полночь не оттого, что снился кошмар, но все же оказаться здесь, к тому же - без Пита под боком для меня странно, я в замешательстве. Уже привыкла к его сочувственным, неравнодушным взглядам и нежным прикосновениям, к тому, что он всегда рядом, чтобы успокоить меня после дурного сна. Теперь же, встав в столь поздний час, я задаюсь вопросом — где он. И понимаю, что сделаю еще хуже, если просто смоюсь отсюда к себе домой. И в глубине души опасаюсь, что и Пит мог просто от меня смыться. Пока не надумала себе черт знает что, я встаю с кровати и иду на цыпочках по коридору. В конце свет выбивается из-под двери, но нет никаких подозрительных звуков. Ни всхлипов, ни криков. Ни шума ломаемой мебели. Ничего, что указывало бы на острую ситуацию. Раз я теперь знаю, что с Питом все в порядке, лучше бы мне вернуться в постель. Однако любопытство не позволяет мне этого сделать. Чем он там занят в столько поздний час? И я бесшумной походкой охотника двигаюсь по коридору дальше, пока не оказываюсь рядом с дверью. Не зная, что ждет меня за ней. Даже если у него нет приступа, то все равно для меня есть что-то тревожное в том, что происходят за полночь за закрытой дверью. Ручка поворачивается вниз, и дверь легко поддается, лишь в самый последний момент издавая легкий скрип. Стоит мне увидеть обстановку, и мне на ум приходит, что вряд ли в этой комнате бывало много людей. Скорее всего, никто, кроме хозяина. Это его мастерская, набитая всем, что только может пригодиться художнику. Он же, захваченный процессом творчества, кажется, вообще не заметил моего появления. И через его плечо я смотрю на холст, на то, что он рисует. Рисует он меня. Я моложе, несколько более уверенна в себе и излучаю обаяние, улыбаясь. Пит смешал оттенки золотого, красного, желтого и ярко-оранжевого, чтобы изобразить Огненную девушку, созданную Цинной. И это на первый взгляд так красиво, что я поначалу чувствую себя польщенной и растроганной. Пока не замечаю, что еще нарисовано на картине. Вместо того, чтобы оканчиваться у подола, как было у Цинны, огненная ткань простирается дальше, и в этом ослепительном шлейфе читается лицо, которое пожирают языки пламени. И оно смотрит на меня со спокойным и кротким выражением, хотя и горит заживо в моем огне. У нее голубые глаза и светлые волосы, а лицо еще не потеряло детской округлости. Прим. Наверное, я стала задыхаться или застонала, потому что Пит вдруг обернулся, потревоженный моим присутствием. Он тут же потянулся за куском ткани, чтобы прикрыть картину, но было слишком поздно.  — На самом деле это не то, что ты думаешь, — говорит он, откладывая кисть, не прерывая нашего зрительного контакта. И шагает ко мне. А я тут же на шаг отступаю.  — Как ты мог? — почти кричу я. И в моем сознании проносится все моменты, когда я сама думала о том, что виновата в смерти Прим. Я сама постоянно себя в этом винила. Но Пит как раз утверждал, что моей вины в этом нет и не было. Теперь я знаю, что он лгал.  — Это такая терапия, — утверждает сейчас он. — Понимаю, как это выглядит, но ты неверно это интерпретируешь. Она здесь безмяте…  — В самом деле? — я уже кричу. — А для меня все выглядит так, как будто ты нарисовал, что моя сестра погибла из-за моего участия в Играх. И я немедля ухожу прочь, хлопая дверью, хотя он пытается ринуться за мной. И я издалека слышу, как он спешит за мой, сбивая что-то тяжелое на пол, как скрипит дверь.  — Это вовсе не о тебе. Это о том, через что мы прошли? — кричит он мне вслед. Я вся холодею от того, что он так рассержен, что так отчаянно пытается защищаться, что так упорствует. Это так не похоже на Пита. Он никогда так яростно не защищал никого, кроме, может быть, меня. — Тебе не стоит думать что все на этой картине вертится только вокруг тебя.  — Думаешь, я только и хотел, что задеть тебя? Все не по тебе, ничто не достойно казаться светлого образа Сойки-пересмешницы? — продолжает он. Он больше не кричит. Теперь его голос звучит низко и холодно. — Ты как будто нарочно хочешь свести меня с ума. Это картина. Всего лишь творение художника. Но Пит готов защищать ее с пеной у рта. У меня сосет под ложечкой, но хуже этого то, что мне вдруг представляется очевидным. Ведь он обвиняет меня в том, что я сама себе лгала. Видимо, Пит так и не сможет никогда до конца оправиться от охмора.  — Они по-прежнему заставляют тебя идти против меня, не так ли? — обернувшись к нему, выплевываю я тяжелое обвинение. — Что бы между нами ни случилось, часть тебя всегда будет полагать, что во мне заключено Зло.  — Вовсе не так, Китнисс!  — И что я что-то вроде переродка, который призван уничтожить вас всех!  — Единственный человек, которого ты пыталась уничтожить, - ты сама. От слов Пита мне становится противно. Я отворачиваюсь от него. В груди разгорается острая боль. Слова больше не нужны. Когда я выхожу за дверь, он не идет следом. Я слышу его крики, но мой больной разум отказывается составлять эти слова в связные предложения. Впервые с момента нашей встречи я чувствую её. Раньше я была близка к этому, но что-то все равно сдерживало меня. Но только не сейчас. Я слышу его голос где-то там, позади, и чувствую, как она растекается мощными ледяными волнами по венам. Ненависть. __________________ *Do I really have that much on an effect on you? — отсылка к классической фразе everlark, которая в переводе чаще всего звучит как «Она и понятия не имеет, какое впечатление производит (на людей) ».