Тот самый список слов

Комментарий автора: Как всегда мне хочется поблагодарить всех, кто пишет прекрасные рецензии на эту работу, всех, кто пишет отзывы. Это — топливо, из которого я черпаю энергию, чтобы писать дальше (хоть я и делаю это гораздо медленнее, чем намеревалась). Но я бы наверняка сломалась и закопалась в рефлексии, если бы не вы и ваше обаяние. Я же в свою очередь представлю вам довольно тяжелую главу. Простите, если она не даст вам искупаться во флаффе, но, по моему убеждению, реальные проблемы за одну главу героям не решить. Простите, если не угожу, и… встретимся по окончании. _______________________________________ С нашего последнего разговора с Питом не прошло и трех дней, а я уже сама не своя. Диковинная смесь ненависти, боли, надежды и страха кипит во мне так бешено, что я не очень-то в себе. — Кто-нибудь спрашивал других рабочих? — врывается в хаос моего сознания голос Сальной Сэй, напоминая, что я не одна. Мы все сидим за столом на кухне: кроме меня тут Сэй, Том, Бристел и кое-кто из съемочной команды Плутарха (отвественные за сети хранения данных), и совершенно безразличный ко всему происходящему Хеймитч. — Мы уточним, — отвечает Бристел, — в разные смены работают разные бригады. Кто-нибудь да должен был его заметить. От его слов волны чувства, штормившие внутри, стихают, превращаясь в вязкий ил — он одновременно тянет вниз все мои внутренности и кипит прямо под кожей, и мне так и хочется сбросить с себя эту бренную оболочку, так все зудит. Медленно расцарапываю руку, стараясь, впрочем, чтобы никто этого не заметил. Между тем голос подает Хеймитч: — В этом нет надобности. Ему восемнадцать и он повздорил со своей девушкой. Поостынет — вернется. Едва сдерживаюсь, чтобы, потянувшись через стол, не врезать Хеймитчу — и за его снисходительный тон, и за то, что попытался все так упростить. Ему как никому другому полагалось бы знать, на что способен брошенный без присмотра Пит. Но часть меня все же искренне надеется, что дело обстоит именно так, как сказал Хеймитч. Мне невдомек во сколько я убежала из дома Пита той ночью. Мне лишь известно, что незадолго до рассвета Пит разбудил Сальную Сэй. Стоя на пороге ее дома, он наказал ей присматривать за мной. Мол, сам будет некоторое время занят. А она спросонья не стала задавать ему никаких вопросов. Решила, что у него какие-то дела в пекарне. Однако же пекарня в тот день так и осталась заперта. Как и на следующий. Люди стали замечать его отсутствие. И Сальная Сэй принялась расспрашивать о нем всех вокруг. И оказалось — его никто не видел. Что же случилось? Может, он заболел? На звонок в дверь никто не отвечал, поэтому Сальная Сэй послала Тома на разведку. За ним последовал и Хеймитч. По его собственным словам, пошел только из любопытства, хотя мне лично кажется, он просто никому из них не доверяет. Стоило им попасть внутрь, как подтвердились худшие опасения Сальной Сэй. В доме словно похозйничали грабители. Единственным свидетельством того, что Пит ушел оттуда добровольно, были опустошенный холодильник и платяной шкаф. Наверху нашлись клочья холста. Красные, оранжевые, желтые, золотые. Свидетели опустошения даже не смогли понять, что изначально там было нарисовано, но когда мне об этом рассказали, я сразу же все поняла. Соедини они обрывки вместе, увидели бы темноволосую девушку с ликующей улыбкой на лице и ее безмятежную сестру, пожираемую языками пламени. Сальная Сэй взялась организовывать спасательную операцию, а я, улучив момент, когда никого не было рядом, поведала Хеймитчу и о картине, и о нашей ссоре. Тот не преминул тут же растрепать об этом остальным.  — Прошло три дня, не три часа, — напоминает Хеймитчу Том.  — Он  — Победитель, — возражает наш ментор, — и лучше вас всех знает, как выжить в одиночку, просто он хочет побыть наедине с собой. Остальные впадают в задумчивость, но все еще не спешат соглашаться. Предположение Хеймитча о том, что Пит хочет быть как можно дальше от нас, заставляет мою ненависть полыхать с новой силой, так что она вытесняет и тревогу, и чувство вины. Если ему угодно наслаждаться одиночеством, то моя задача не дать друзьям, которых он воспринимает как нечто само собой разумеющееся, найти его.  — Хеймитч прав, — говорю я. Порядком заскучавший ментор, кажется, приятно удивлен тем, что я с ним соглашаюсь, — мы не проверили еще ни пекарню, ни окраины. Готова поспорить, он не стал бы так заморачиваться. Сама себе не верю. За забором слишком много мест, куда можно было бы пойти. Но Пит не заслуживает того, чтобы его нашли. Если он хочет сбежать в соседний Дистрикт или спрятаться в лесу, не сказав никому ни слова, — пускай. Надеюсь, когда голод настигнет его, он поймет, как сильно его жизнь зависела от меня на Играх. Молчание затягивается. Тишину нарушает один из членов съемочной группы Плутарха, которому было приказано оставить камеру и помочь в поисках Пита. Ведь тот должен был дать телевизионщикам через несколько дней важное интервью.  — Думаю, нам стоит проверить эти варианты прежде, чем начать масштабные поиски, — произносит он. Сальная Сэй медленно кивает.  — Не хочу попусту беспокоить людей, если на то нет причины. Хеймитч что-то ворчит себе под нос. Они начинают перебирать все места, куда можно отправиться на поиски Пита. Пустующие дома в Деревне Победителей*. Старый вход в шахту и шлаковый отвал. Дома, недавно построенные на площади. Заброшенные, полуразрушенные здания в Шлаке, в первую очередь мой старый дом. Каждому достается какое-то место. Никто не предлагает присоединиться к поискам мне.  — Хеймитч, не мог бы ты проверить…  — Я остаюсь тут, — отрезает Хеймитч безразлично, прежде чем я успеваю закончить, — так хоть кто-то будет его ждать дома, если он вернется.  — Ты просто намерен прохлаждаться здесь, пока остальные будут заняты делом! — шиплю я обвиняющие по возможности тихо,  — если он вернется, я разберусь с этим сама. Мне вовсе не улыбается, чтобы именно Хеймитч стал первым, кого Пит может встретить по возвращении. Он все еще считает себя нашим ментором, но вряд ли он понимает, насколько изменилось наше отношение к нему после того, как мы покинула Тринадцатый. Хеймитч здорово сдал и вряд ли кому может теперь помочь кому-либо, даже самому себе. И как он собирается справиться если что с Питом? Но я опять же, не жажду встречаться с Питом с глазу на глаз. Наверно, будет лучше, если кто-нибудь из рабочих найдет его убежище. И я еще больше ненавижу Пита за то, что вынуждена сейчас беспокоиться о том, где он и что с ним. В безопасности ли он и в своем ли уме.  — Я так не думаю, — отвечает Хеймитч на мое последнее утверждение, даже не пытаясь держать себя в руках. — Скорее всего, ты начнешь орать сразу же, как его увидишь, и к чему это приведет? Но даже больше, чем утверждение Хеймитча, от которого я привыкла выслушивать нечто подобное, меня застают врасплох слова Бристела, который говорит мне:  — Тебе пока лучше не высовываться, Китнисс. Я просто теряю дар речи. А они расходятся, оставив меня у разбитого корыта.

***

Из дома я ухожу еще до рассвета, и задолго до того момента, когда ко мне обычно приходит Сэй, чтобы сготовить завтрак. Накануне все были на ногах допоздна, обследуя окрестные дома, а позже Бристел с одним из операторов уже в ночи снова прочесывал Деревню Победителей. Их голоса, зовущие его по имени, звучали у меня в ушах как раскаты грома, как стук тысячи барабанов. Даже когда крики давно стихли, они все еще эхом отдавались внутри моего черепа. Дожидаюсь, пока все отвернуться и пулей проношусь по тропинке между двумя домами, крепко прижимая лук к груди. Я итак вымотана донельзя, но знаю, что не смогу заснуть. Бесконечная ночь уже доказало мне это. Давно я не выходила на охоту так рано. Была или слишком разбита, чтобы заставить себя подняться с постели, или слишком удовлетворена, чтобы утруждать себя попытками. В это время в лесу снуёт самая лучшая добыча, и некогда именно в такую рань я вставала, чтобы встретиться с Гейлом. Я приближаюсь к забору, отгораживающему Луговину, и держаться в тени становится все сложнее. Рабочие уже покидают свои дома, надеясь успеть как можно больше, пока на землю не обрушилась жара. Даже в сентябре днем зной невыносимый, и работать днем нелегко.  — Уходишь? — я съеживаюсь, когда позади меня раздается настороженный голос. Том сегодня снова на площади, на этот раз рядом с Дворцом Правосудия, где разместиться представительство новой власти. Внешне все останется прежним, но, надеюсь, внутри будут сидеть совсем другие люди и царить иные порядки. Я лишь показываю ему большие пальцы.  — Нужно проверить силки! Сказав это, я наклоняюсь к доске, прикрывающей дыру в заборе, и пролезаю в нее, не дожидаясь ответа. Сейчас, когда Пит исчез, все мои действия кажутся подозрительными. Не заметь он меня сейчас, меня все равно хватилась бы Сальная Сэй, придя ко мне готовить завтрак, так что без разницы. На самом деле, до этого момента у меня и в мыслях не было проверять силки, но идея не так уж и плоха. Я не делала этого уже несколько недель, так что какая-то добыча уже могла испортиться, но я все же надеюсь обнаружить что-нибудь свежее. Лучше бы мне вернуться не с пустыми руками, чтобы все видели, что я была занята делом и отлично провела время, не предаваясь мыслям о Пите. Не одолев и четверть моего моего маршрута, по которому я всегда хожу, проверяя силки, присаживаюсь отдохнуть. Мышцы уже сводит от усталости, но глаза все еще шарят вокруг. Даже сидя, я продолжаю высматривать попавшихся в силки кроликов и белок, а заодно — более крупную добычу, вроде оленя, который мог сюда забрести, и, хоть я и никогда в этом не признаюсь, коренастого светловолосого парня, чей топот распугивает вокруг все живое. Но пока что я ничего из этого не вижу. Сейчас я здесь одна-одинёшенька. Проходит немало времени, прежде чем солнечный луч, пробившись сквозь листву, бьет мне прямо в глаза, заставляя меня вновь вскочить на ноги. Мне остается лишь постоянно напоминать себе, что лес — мое убежище, место, где мне хорошо, где я могу забыть обо всем на свете. Но сколько бы я это себе не повторяла, мои демоны все равно за мною гонятся и не отпускают даже здесь. Когда мой маршрут уводит меня в лесную чащу, я наконец обнаруживаю кое-какую добычу. Я нахожу двух зайцев, белку, енота и и сурка. Но только три из пяти тушек еще годятся в пищу. Остальные две уже испортились и вовсю пованивают. Зажав нос и задержав дыхание я отшвыриваю их с моей обычной тропы так далеко, как только могу. Тропа выводит меня на поляну. Здесь же и конец маршрута. И я сажусь потрошить добычу под самым высоким и толстым деревом. И я уже почти наполовину управляюсь с енотом, когда в моем поле зрения появляется он. Мускулистый самец дикой собаки, серый мех на нем торчит пучками. Он пригнул голову к земле, с интересом обнюхивая все вокруг. Странно, что он один, ведь обычно они сбиваются в стаи, но я стараюсь не зацикливаться на этом. То, что он один, мне как раз на руку. И я успеваю вскинуть лук, прежде чем он меня замечает. И сделать вроде бы идеальный выстрел.  — Есть, — провозглашаю я победным шепотом. Но оказывается, что я все-таки была слишком самонадеянна и глупа. Потому что в самый последний момент он все же поднимает голову и замечает меня, после чего мгновенно срывается с места. Моя стрела задевает по касательной лишь его заднюю лапу, и не причиняет ему серьезного вреда, во всяком случае, не настолько, чтобы замедлить его стремительный побег. Проклиная себя, я бросаюсь за ним следом, по пути поднимая с земли не достигшую цели стрелу. Бегу за ним, хотя это против всех правил охотника, которым я неизменно следовала много лет. Дикие собаки передвигаются ужасно быстро, и то, сколько шума мы с ним производим, ломясь через подлесок, наверняка вспугнет все зверье в округе. Но не могу же я просто позволить ему улизнуть. Не знаю, сколько я пробежала и сколько еще стрел израсходовала впустую, прежде чем окончательно его потерять из виду. И лишь тогда, совершенно вымотанная, я замедляю бег и пытаюсь отдышаться и прийти в себя, страдая от невыносимой жары и истекая потом. Любопытно, сколько лесных обитателей сбежали подальше, заслышав мое тяжкое дыхание. И сама издалека слышу слабый треск ломающихся веток. Это все тот же дикий пес, издеваясь надо мной, дикий пес разгуливает от меня на таком расстоянии, чтобы мне было не достать его стрелой, но и не уходит, зная, что снова я за ним не побегу. Мне остается лишь смотреть ему вслед, завидуя его легкости и наглости. Именно тогда я вижу дымок. И зигзагами бегу в ту сторону, где он поднимается из-за стены деревьев. И поражаюсь, обнаружив, что нахожусь в до боли знакомом месте. Прежде я никогда не добиралась до отцовского озера с этой стороны. А дикий пес привел меня сюда кружным путем. На дальней стороне водной глади я вижу старую лачугу, которую отец показал мне в детстве. С тех пор здесь со мной случилось много замечательных и ужасных вещей. Именно из дымохода лачуги поднимается еле заметный дымок. Мне кажется, что я бегу туда недостаточно быстро. Хотя меня подгоняют разом подозрительность, любопытство, тревога и даже ненависть к тем, кто там засел, ведь я ни на миг не забываю, что это место — священно, и что теперь оно осквернено непрошеным вторжением. Приближаясь к строению, вытаскиваю их колчана стрелу и держу лук наизготове, но пока никакого движения внутри не наблюдаю. Изучаю обстановку, заглянув в узкий зияющий пустотой оконный проем. И все мои худшие опасения подтверждаются. Пит расслабленно лежит вниз лицом на соломенной циновке, голый по пояс и неподвижный. Спина медленно поднимается и опадает во сне, по коже струится пот. В почти погасшем очаге робко тлеют угли, а рядом валяются обглоданные рыбьи кости. В ногах же у него виднеется небольшой рюкзак. Со стуком распахиваю дверь. Пит, мгновенно разбуженный шумом, приподнимается со своего ложа и обнаруживает, что в голову ему нацелена стрела.  — Как, черт возьми, ты обнаружил это место? — бушую я. Еще бы мне не разораться. Это место принадлежит в моем понимании отцу, моей семье. Да как смел Пит не просто улизнуть из дома, заставив всех своих друзей переживать, но еще и спрятаться здесь?  — Какого лешего, Китнисс? — тоже орет он, взгляд у него ополоумевший, потерянный в пространстве.  — Что ты тут делаешь? — снова вопрошаю я. Поняв, что он напуган, я чуть опускаю оружие и больше не целюсь ему в голову, но держу лук так, чтобы чуть что снова принять боевую стойку. Пит смотрит на меня устало и равнодушно. Сидится на подстилки и, подтянув к себе ноги, упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях.  — Не думал, что ты тут объявишься, — бормочет он. В ответ я лишь коротко, горько усмехаюсь.  — И с чего ты это взял. Или тебе не известно, что я хожу в лес? А это место мне еще отец показал.  — Нет, я этого не знал, — отняв от лица одну руку, Пит бросает на меня осторожный взгляд. — Ты мне не говорила. А ведь он, похоже, прав. И торчал здесь вовсе не в ожидании того, что я его разыщу. Я в самом деле даже не упоминала при нем об этом месте.  — И как ты тогда про него узнал? — интересуют я подозрительно. Взглянув на меня, Пит пожимает плечами.  — Мне показывали запись в Тринадцатом. На ней ты здесь со съемочной бригадой, поешь, сидя на камне. В полночь, в полночь приходи к дубу у реки.  — Мне сказали, что это снимали за пределами Двенадцатого. И спросили, узнаю ли я это место. — он невесело усмехается себе под нос. — Я, само собой, его не знал. И почти целый день проблуждал, пока его нашел. Мне вспоминается, как Хеймитч говорит: Питу показали запись, на который ты поешь. И что он сказал докторам, что песня напомнила ему о моем отце. Именно тогда впервые после того, как его охморили, он смог припомнить что-то, связанно со мной, не впадая в ярость. Интересно, озеро тоже так успокаивающе на него воздействует? Может он сюда пришел оттого, что, хотя и знал, что я тут бывала, не думал обо мне, когда его искал. Впрочем, это вовсе не снимает с него вины.  — Ты что, думал, что это самое подходящее местечко, чтобы спрятаться? Пит снова вскидывает на меня глаза, но в них уже совсем иное выражение. Ни капли гнева, который я ожидала в них увидеть. Это взгляд изнуренного до крайности, впавшего в апатию человека. Того, кто больше не в силах бороться с внешним миром.  — Тебе-то какое дело? — слова звучат как обвинение. — Ты ведь все равно не хочешь меня больше видеть. И тут я наконец вхожу внутрь и быстро к нему приближаюсь, остановившись в каких-то сантиметрах от Пита. Досадливо швыряю лук на пол. И начинаю ругать его куда более громко и пронзительно, чем мне самой бы того хотелось:  — Да все там тебя уже обыскались, ты, себялюбивый ублюдок! — делаю паузу, а потом решаю, что не повредит и слегка сгустить краски. — Они же устроили ради тебя целую поисковую операцию! Сэй места себе не находит от беспокойства, даже слегла! А ты тем временем торчишь здесь, жалея себя лишь оттого, что я однажды ночью от тебя сбежала. На лице Пита на миг проступает озабоченность, но потом он возвращает себе прежнее суровое выражение.  — Им тоже лучше без меня. Вот что сделало с ним невыносимое, подлинное чувство вины. Это я сделала его таким. Тем не менее, то, что он так себя ведет — сбегает ото всех и упивается обидой, служит для меня оправданием пылающей ненависти, которую я к нему питала в последние несколько дней. Может быть, все это время я была так поглощена попытками его спасти, что не видела того, что было у меня под носом: возможно, это он тянул меня на дно и только усложнял для меня и без того непростое положение вещей.  — Хорошо, — выплевывая я ему в лицо. — тогда, может, тебе лучше уехать в другой Дистрикт? И, увидав его реакцию, выдаю еще одну большую ложь:  — Кстати, если ты не вернешься к приезду Плутарха, то он обещает раструбить историю твоего исчезновения по всем каналам в эфире национального телевидения. И, честно слово, я никому и не обмолвлюсь, что видела тебя.  — Почему бы им всем просто не оставить меня в покое? — в отчаянии выкрикивает он. От моих откровений он явно снова сдал и обессилел, снова повалился на пол. И я позволяю себе еще чуть-чуть приблизиться, склонившись к нему. И вижу, как напряжены, словно натянутые канаты, его мышцы, как над бровями натекает пот, а руки слегка дрожат.  — Ты правда этого хочешь? Чтобы тебя оставили в покое? — стараюсь говорить спокойно, ровно, но буря бушующих во мне чувств грозит в любой миг вырваться на волю.  — Хочу быть от всего этого подальше, — отвечает он, дыша коротко и рвано. Я мысленно переношусь в чью-то пустующую квартиру в Капитолии, где мы скрывались, когда нас якобы всех убили. Тогда, еще не до конца избавившись от охмора, он говорил другими словами, но смысл и его душевные муки были те же. Но если прежде подобные слова лишь сподвигали меня еще усерднее пытаться его спасти, теперь они меня приводят в бешенство. Нам больше не угрожает смерть и разрушение. Мы снова оказались в своем Дистрикте, мы чудом выжили. Прежде, еще когда шла война, мне грезилось, что он сможет жить своей жизнью после смерти Сноу. Но видя то, как он распоряжается ею и как мало ее ценит, я уже не просто испытываю к нему недавно обретенную неприязнь, а начинаю ненавидеть его всем сердце.  — Хочешь быть от этого подальше? — восклицаю я, пылая гневом, подчеркивая каждое произнесенное слово. — Так будь! Вскакиваю на ноги со страстным желанием что-нибудь разбить, швырнуть в него. Пинаю носком сапога горку рыбных костей — они летят в угол. Потом я и в изнеможении кидаюсь на пол, съежившись усаживаюсь рядом с ним.  — Вали отсюда! Начни новую жизнь! А еще врубись наконец, как тебе чертовски повезло, что ты еще жив. При том, что столько людей ради тебя сложили свои головы. Вернись в Дистрикт, извинись перед друзьями, и возможно, только возможно, у тебя будет шанс наладить отношения со мной, уж лучше так, чем тут валяться. Слова горчат у меня во рту, в горле комок. И я сама не сразу понимаю, отчего же я так поражена тем, что только что произнесла вслух. Какая же я лицемерка. Но Пит этого, кажется, не сознает. На шее у него играют, сокращаясь, мышцы, и он медленно приподнимает голову. Его жесткий взгляд встречается с моим и проникает мне, кажется, в самое сердце.  — После всего, что ты со мною сделала, — его голос звучит ниже и глубже, чем обычно, — ты все еще считаешь, что это я должен все это делать для тебя.  — Да, — говорю я ему, пытаясь подбавить в это короткое слово побольше осуждения, хотя недоверие в его голосе заставляет меня серьезно сомневаться в своей правоте. То, что происходит дальше, так внезапно и неожиданно, что повергает все мои чувства в хаос. Губы Пита, встретившись с моими, давят на меня изнуряющим зноем. Жар его тела обжигает мне руки, когда я касаюсь его шеи, цепляясь за нее ногтями. Когда я валю его на соломенную циновку, раздается глухой стук. Не долго думая, он поднимает меня надо собой и подминает под себя, не прекращая яростно атаковать меня лихорадочными, жадными, влажными поцелуями. Мы судорожно, безостановочно возимся, царапаемся, кусаемся, мутузим друг друг друга, ни разу не заботясь о том, чтобы не повредить другому. Мне плевать, даже если я делаю Питу больно. И даже хочется, чтобы он почувствовал мом жгучию ярость и досаду. И если ему больно, до него лучше дойдет. Я делаю это не потому, что мне до него есть дело, и даже не для того, чтобы достучаться до него. Это не любовь. Это схватка. Мы боремся за власть несколько минут, катаемся по полу как дикие животные, пытающиеся одолеть друг друга. И прежде, чем я сама могу объяснить, зачем я это делаю, я уже стягиваю брюки Пита вниз, до самых лодыжек. И миг спустя оказываюсь к нему спиной, стоя на коленях, а он — прижимается ко мне сзади.  — Картина была не о тебе, она была о Прим и вообще о людях, которые обрели покой в смерти, — склонившись ко мне, шепчет он мне на ухо низким раздраженным голосом, — и я не собираюсь извиняться только оттого, что ты как всегда уперлась и не желаешь этого видеть. На его слова я не реагирую. У меня будет на это потом сколько угодно времени. Но в этот самый момент я полностью поглощена неодолимой похотью и всплеском адреналина. Когда он погружается в меня, я торжествую. Это приносит мне удовлетворение, и не только физическое. Пит терпеть меня не может, как и я его, но все равно хочет меня. Пусть он говорит обо мне что хочет, но он ведь все равно не в силах передо мною устоять.  — Почему ты так со мной обходишься? — скулит он, и снова не дожидается ответа. Наши тела движутся в быстром, бешеном темпе. Пит даже не касается меня руками. Мы не пытаемся смотреть друг на друга. Все, что нас связывает, помимо очевидного — это наши стоны и внезапные резкие вскрики, невольно срывающиеся с губ, когда очередной толчок высекает яркую искру сладострастия. Внутри меня гнездится невероятное удовольствие, но я все еще не успеваю им насытится, когда Пит начинает дергать бедрами беспорядочными рывками, сбиваясь с ритма. Его финальные толчки мощные и уверенные, и он изо всех сил старается сдержать рвущиеся с губ всхлипы и жаркие стоны и не захлебнутся ими. И мы как подкошенные валимся на подстилку, Пит, совсем без сил, расслабленный, как тряпичная кукла, придавливает меня сверху. Когда же он встает и уходит прочь, я чувствую, что я снова сама не своя, потерянная. И хотя внутри меня еще пузырится самодовольство, теперь я осознаю, что, возможно, позволила взять контроль над ситуацией не тем эмоциям, что нужно. Мне бы и хотелось сейчас что-то сказать, но я понимаю, что никакие слова не могут быть уместны в данной ситуации. Встречаться с ним сейчас глазами тоже немыслимо. Так что я лежу совершенно неподвижно и ничего не говорю, лишь слушаю, как он топает, шурша чем-то по полу. Я поднимаю голову и оборачиваюсь лишь на скрип открываемой двери. Пит стоит на пороге уже полностью одетый, и в его взгляде борются ярость и страх. Он сжимает и разжимает кулаки, прежде чем произнести:  — Как же я тебя сейчас дико ненавижу. Потом он уходит. Вскочив и уже приготовившись бежать за ним, я вдруг ощущаю, что меня поймали собственные брюки, упавшие вниз. Пусть вокруг и нет никого, но не бежать же за ним заголенной? А даже догони я его, что бы я ему сказала? Что тоже дико его ненавижу, как и он меня? И что потом? Но я все-таки одеваюсь и выскакиваю за дверь, высматривая его повсюду. Но его уже и след простыл. Затерялся где-то в лесной чаще. Поищи я его как следует, конечно, я я его нашла, но если вдуматься — зачем мне это? С ветки соседнего дерева на меня с любопытством взирает маленькая Сойка-пересмешница. Как будто ждет, что я скажу. И когда влажная пелена, застившая мне глаза, наконец отступает, я замечаю целую стаю соек, снующую в листве. Меня вдруг осеняет, что же мне делать, учитывая все обстоятельства. И я сначала свищу, убеждаясь, что они за мной повторяют, а потом принимаюсь петь: В полночь, в полночь приходи К дубу у реки И надень на шею ожерелье из пеньки. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Дожидаюсь, пока мелодия эхом, которое рождают птичьи трели, разносится по всему лесу, и оставлю их за спиной, шагая туда, где потрошила добычу, и откуда так стремительно исчезла. Конечно, не мог не услышать отголосок моей песни. И я надеюсь, что он это почувствует. Что каждая строчка будет для него как удар ножом под ребра. надеюсь, это напомнит ему об охморе и обо всем, через что я из-за него пережила, и почему мне теперь так невыносимо его общество. Знаю, все это неразумно, но я и не хочу слушать голос разума. Мне хочется лишь, чтобы он пережил ту же боль, которую сейчас испытываю я сама. Песня не смолкает, пока я выпотрошу все, что собиралась, и прохожу добрых полпути назад, в Двенадцатый. Пита я не вижу и не слышу, но все равно довольна результатами содеянного. Даже становится любопытно, а не вернулся ли он в хижину, надеясь там меня найти. Ну, если так, тогда его ждало разочарование. Хотя в душе у меня все еще бушует буря, это не мешает мне мгновенно замереть и схватиться за лук, когда я слышу шорох в отдалении. Не часто такое чудо встретишь неподалеку от забора. Прежде они держались от человека подальше, ради собственной безопасности, но эта роскошная лань выходит из-за деревьев прямо на меня. Видимо, она любопытная, раз покинула за пределы привычного ареала обитания. Наверное, интересуется, что там за забором. И я, оттянув тетиву, стреляю ей прямо в глаз.

***

Когда я добираюсь до дома, над Деревней Победителей уже сгущаются сумерки. Пусть домой отнял гораздо больше времени, раз уж мне пришлось тащить такую большую тушу. Однако теперь мне не придется объяснять где я была и чем занималась, да и мяса будет вдоволь. Хеймитч восседает у себя на крыльце. И я изо всех сил стараюсь гордо идти мимо, хотя руки уже отваливаются, а ноги ватные от усталости. И хотя я демонстративно его не замечаю, он меня окликает:  — Удачно поохотилась? — ох, до чего же подозрительный у него тон.  — А разве не видно, — парирую я резко, приподнимая вверх полную сумку убоины и покачивая плечами, на которых покоится лань. Пусть никто не сомневается, что именно охотой я весь день и была увлечена. И хотя я не останавливаюсь, что продолжить нашу беседу, Хеймитч, явно не собираясь ее закруглять, следует за мной. Он медленно тащится позади меня, не пытаясь, впрочем, меня догнать.  — Любопытная штука, — кричит он мне. — Сегодня после обеда вернулся Пит.  — Неужели? — я изо всех сил стараюсь казаться незаинтересованной. Ведь я вполне спокойно реагировала на его исчезновение с самого начала. И я решаюсь первой похвалить Хеймитча, чтобы он от меня побыстрей отцепился:  — Ну, все как ты и говорил.  — Не это самое забавное, — продолжает Хеймитч, полностью проигнорировав мою неуклюжую лесть. А том замолкает на целую вечность, прежде чем все-таки сказать, — Он не очень-то настроен разговаривать, но он жив. Сказал, что был за городом, как ты уже догадалась. И утверждает, что бродил по лесу, собирая ягоды для освоения новых рецептов. По твоему лесу. — дальнейшее он проговаривает быстро и со значением. — Вы там с ним, часом, не пересеклись? И я впервые прямо смотрю на Хеймитча с момента, как вошла в Деревню, и делаю большие невинные глаза:  — Хотела бы я его там встретить. Тогда бы я смогла ему помочь. Хеймитч явно не собирается поддерживать мою игру. Он видит меня насквозь, пусть и не спешит раскрывать это. Он лишь бормочет:  — Подумал, что ты это должна знать, — и, развернувшись, топает назад и скрывается у себя в доме. Когда я подхожу ближе, в доме Пита горит свет. И я смотрю на его окна, и мне плевать, если меня застукают за этим занятием. Мне только хочется хотя бы мельком увидеть в окне его тень, но там — ничего. Ничего утешительного. При этом я знаю, что солгала Хеймитчу. Будь даже у меня даже шанс прямо сейчас помочь Питу Мелларку, я не спешила бы им воспользоваться. ____________ *Пустующие дома в Деревне Победителей — хотя дома в Деревне после войны и изображены заброшенными и здесь, и во множестве других фанфиков — мол, Пит, Китнисс и Хеймитч обитают там в уединении, втроем — я не без оснований считаю такое описание нарушением канона. У самой С. Коллинз в последней главе Сойки-Пересмешницы черным по белому написано, что когда еще только Китнисс с Хеймитчем возвращаются на планолете в Дистрикт, в некоторых домах Деревни горит свет, «но не в доме Пита». Следовательно, к этому моменту они обитаемы. Было бы по меньшей мере неразумно не использовать чудом уцелевшие, готовые к проживанию дома в разрушенном Дистрикте, когда людям негде жить вообще. Тем более что ограничения, наложенные прежней властью, пали вместе с самой этой властью. За Питом, Китнисс и Хеймитчем остались их дома, так как они по-прежнему Победители, но остальным-то зачем простаивать? Так что по мысли автора у них есть соседи. И мысль вдогонку, очень питерская: эх, неведома американцем практика советского «уплотнения» 20-30-х гг., как и по сей день существующие в память о нем коммуналки… А то не жить бы нашим героям поодиночке в огромном доме. Хорошо, если бы по комнате им оставили.