Тот самый список слов

Комментарий автора: Добро пожаловать в следующую главу. Вам еще никто не говорил, что писать фанфики утомительно? Так вот, так оно и есть. Я снова отстаю от своего ранее намеченного графика на неделю. И пишу одну главу в две недели, а не в одну, как намеревалась. Еще раз хочу поблагодарить всех за конструктивные, потрясающие отзывы, они меня поддерживают и побуждают двигаться дальше. В этой главе я слегка отклоняюсь от намеченного курса, но, надеюсь, вам это понравится. Возможно, вы найдете главу даже забавной, особенно если учесть, что пара последних глав была вовсе не такой. Наслаждайтесь! _________________________ Его темно-русые, с медным отливом, волосы зачесаны назад. Иссиня-фиолетовый пиджак — с иголочки. Не будь я уверена, что наше восстание свершилось, можно было бы подумать, что передо мной помолодевший Цезарь Фликерман. Глаза светлые. Зубы сверкают в ослепительной улыбке, которая меня нервирует. Слишком широкая на и восторженная, чтобы быть настоящей. Плутарх Хевенсби улыбается мне как лукавый вор.  — Неужто никто больше к нам сегодня не присоединится? — вновь переспрашивает он. В ответ лишь молча мотаю головой. Пытаюсь выдержать его взгляд, но невольно отвожу глаза всякий раз, когда он заговаривает.  — Я ж вам о том и толкую, — это Сальная Сэй, которая явилась сюда безо всякого на то разрешения со стороны Плутарха, чтобы посмотреть как тут у нас да что. Она вздыхает. — Была я нынче утром у Пита. Болеет он, говорит, завтра явится, не раньше. Лучшее нам пока ничего придумать не удалось: он, мол, болеет. Но Плутарх на эту ложь не купился. Он всерьез подозревает, что мы с Питом просто не хотим давать интервью вместе. Слышал что-то о нашей ссоре от своей съемочной группы, но не знает, позади она или нет. И даже имел наглость спросить меня о том, почему я не с Питом. Но мы с последним договорились — заочно, используя посредничество Сальной Сэй, — что оба будем находить всяческие оправления тому, что избегаем друг друга, пока Плутарх торчит в Двенадцатом. Хотя бы для того, чтобы слухи о разрыве Сойке-пересмешницы с ее возлюбленным не появились в эфире национального телевидения. Обернувшись, Плутарх одаривает своей лучезарной улыбкой и ее тоже, но стоит ему снова повернуться ко мне, и на его лице досада.  — Прискорбно, что ваш ментор тоже не смог явиться. Я пялюсь на свои руки. Плутарх привез с собой стилиста, который все утро снова приводил меня в состояние Базис-Ноль и наводил красоту. К счастью, он не стал творить чудеса с моей прической и запихивать меня в платье. Вот только ногти разукрасил в черный с огненными узорами — так же, как на моих первых Играх. Этой рукой мне хочется с размаха влепить ему пощечину, стерев с лица самодовольную ухмылку. Но я держусь. Плутарх обращается к операторам:  — Готовы? Один из них ему кивает, и тогда гость склоняется ко мне:  — Как я уже сказал, это лишь пробное интервью, предварительное. Возможно, мы еще доснимем что-то после того, как побеседуем с Питом. Постарайся просто вести себя естественно, — он мне подмигивает и дает операторам сигнал к началу съемки. Знал бы он, что случится, веди я себя естественно. Все быстро обернулось бы катастрофой. Когда на камерах зажигаются красные огоньки, я страстно жажду в душе, чтобы рядом со мной все еще мог оказаться Цинна. Для того, чтобы пройти через все это, мне все еще нужно присутствие друга.  — Начни с короткого рассказа о себе, — командует Плутарх. Дрожа, я гляжу в объектив, и чувствую, что язык шершавый и сухой, как наждак.  — Здравствуйте, — хрипло каркаю я. — Меня зовут Китнисс Эвердин. В мозгу у меня как по накатанной разворачиваются слова, которые я все время повторяла, чтоб не сойти с ума. Мне восемнадцать лет.  — Я принимала участие в восстании. И была в Капитолии в тот день, когда рухнула власть Президента Сноу, — продолжаю я, умышленно стараясь держаться в своей речи подальше от прежнего прозвища, от Сойки-Пересмешницы. Моя сестра погибла.  — Теперь я живу в своем доме в Дистрикте Двенадцать. Мать меня бросила. Еще несколько фраз, и я уже растеряла все слова. На глаза наворачиваются непрошеные слезы, хотя я и стараюсь их сдержать. Только не сегодня. Я не могу слететь с катушек здесь и сейчас.  — Что происходит в Дистрикте Двенадцать с тех пор, как кончилась война? — подталкивает меня Плутарх к продолжению разговора. Приходится здорово напрячься, чтобы осмыслить наводящий вопрос и то, как надо на него ответить.  — У нас в Двенадцатом все хорошо. Сюда пока вернулось только несколько сотен человек, но уже вовсю строят новые дома. Те, кто восстанавливает Дистрикт, уже многое успели сделать. Закончили отстраивать дом мэра и сейчас возводят Дворец Правосудия.  — А еще есть и новая пекарня, которую вы воссоздали вместе с Питом Мелларком! — восторженно щебечет Плутарх. А у меня что-то обрывается в животе при звуке этого имени. В душе бушует ураган противоречивых эмоций.  — Не так уж много я сделала для новой пекарни, — ответ звучит не очень-то убедительно. — Просто присутствовала в момент работы над проектом. Так оно и было, но я тут же понимаю, что вовсе не этого ждал от меня Плутарх. Откинувшись на спинку стула, он убеждается, что камеры в этот момент не снимают его лицо, и смотрит на меня предупреждающе.  — О, Китнисс, не нужно скромничать! — говорит он с деланным упреком, не без фальшивого энтузиазма. Пэйлор, став Президентом, не просто так назначила Плутарха на должность Советника по Общественным связям. Немало лжи было сказано во время войны, чтобы привлечь на сторону повстанцев новых сторонников. Немалая доля этой лжи выдумана лично Плутархом. Сейчас он дает мне понять, что я должна придерживаться его версии ради благополучия обновленного Панема. Он хочет, чтобы я снова дала жизнь сказочкам о нашем примирении, о преданности Питу. Все происходит так, как будто я опять на Играх.  — На самом деле, я в основном трудилось над проектом мемориала. Мы с Питом посвятили этому несколько недель, — и я леплю на лице самую фальшивую изо всех своих улыбок. — Но я не могу показать вам эскизы, пока он не построен. Хочется, чтобы мемориал стал сюрпризом! Когда он меня спрашивает о том, как поживает Пит, я мельком бросаю, что он снова занялся живописью. И темная часть моей сущности злорадствует при мысли, как задергается наш художник, когда завтра Плутарх спросит его о том, что именно он рисует. Я же ограничиваюсь простым упоминанием и на этом закругляюсь. Однако Плутарх продолжает задавать мне все более заковыристые вопросы. Например, о Дистрикте Тринадцать, о котором мне приходится отозваться положительно. И еще — о тех днях в Капитолии, когда наш Звездный Отряд оказался на волоске от гибели, когда мы попали в ловушку, которая убила Боггса. Хотя сам Плутарх прекрасно знает все подробности. Я понимаю, что большинство зрителей в Панеме на этот счет ни сном, ни духом. Выжило всего пять бойцов Звездного Отряда. И только четверо из нас могут рассказать о случившемся вслух. Мне этот рассказ дается тяжело. Некоторые события так смазаны, размыты в памяти, что мне непросто изложить их в хронологическом порядке. Другие, например, то, как Пит впал в безумие, я вспоминать вообще не собираюсь. Кажется, я и еще много чего пропускаю в своем изложении. Кто и при каких обстоятельствах еще погиб в тот день? Забыв вовремя упомянуть о смерти Митчелла и Мессалы, я неуклюже перескакиваю на них, рассыпавшись в извинениях. Рассказ мой обрывается на том самом моменте в центре Круглой Площади. Всем ясно почему. Плутарх сочувственно склоняет голову:  — И тогда ты потеряла свою сестру.  — Да. И нечего тут обсуждать. Просто сухая констатация факта.  — И как ты справляешься с этим, Китнисс? Какой же идиотский вопрос. Тем более, что ему прекрасно известно, как я справляюсь. Полагаю, он был задан специально для того, чтобы я сломалась и разрыдалась перед камерами, выплеснула перед зрителями сокровенные переживания, но я отказываюсь делать это перед Плутархом. Кто он такой, чтобы при нем плакать? Так что я молчу, но Плутарх снова меня подталкивает:  — Слышал, вы с Питом создали книгу? Даже упоминание Пита не может уже меня взбодрить. Чувствую себя овощем, разве что еще могу двигаться. Встаю и иду за этой самой книгой, чтобы показать ее на камеры. И сожалею лишь о том, что мы так мало в нее вписали пока, надо было постараться и заполнить больше страниц к приезду Плутарха, чтобы все видели.  — Здесь не так много всего, — выдавливаю я, смущаясь, что так мало успела. Книга начинается со свадебной фотографии моих родителей и записей о моем отце. Их много. Но гораздо больший интерес у Платурха вызывают следующие страницы, посвященные Прим. Он просит меня зачитывать отрывки, пока камера фокусируется на сделанных Питом портретах моей сестры. Так моя личная трагедия вплетается в общую канву трагедии Панема. Еще один ребенок, павший от рук прежнего бесчеловечного режима. Я едва не роняю книгу, когда переворачиваю страницу, удерживая ее перед камерой. И протяжно вздыхаю, так как на следующем развороте очень точно нарисованы родители Пита. А под рисунком записи, сделанные сбивчивым, скачущим почерком*. Я и не знала, что Пит добавил их. Возможно, они все же принесли ему утешение. Резко захлопываю книгу.  — Об этом вы, наверное, должны спросить уже самого Пита, — я передаю Плутарху книгу, и он принимает ее с благодарностью. И мы обсуждаем то, что я планирую в перспективе добавить в книгу: трибутов, повстанцев, которые встречались на моем жизненном пути. И дальше беседа течет как река, становится почти приятной. Плутарх, похоже, намерен сдержать обещание показать меня в эфире достойной, уравновешенной личностью. Во всяком случае именно так я думаю, пока он не задает мне свой последний вопрос:  — А теперь Китнисс я должен спросить о том, о чем ты, скорее всего, не хочешь говорить, но народ должен об этом узнать, — он форсирует каждое произнесенное слово, зная, что его вопрос обязательно прозвучит в программе. — Почему ты убила Президента Койн? Мои глаза лезут из орбит, челюсть отвисает. Ощущение такое, как будто в горло мне засунули ватный тампон, и оно так пересохло, так что я при всем желании не в силах ничего сказать. Он обещал, что выставит меня в выгодном свете. Обещал об этом не спрашивать. Но с чего я взяла, что ему можно доверять? Что, рассказать ему о двойном взрыве бомб, слетевших на парашютах к президентскому дворцу? Они потребуют доказательств. А их у меня нет. Если правительство открестится от них, мне никто не поверит. В конце концов я же чокнутая. Единственный мой шанс — следовать линии защиты, которую избрал для меня Доктор Аврелий во время судебных разбирательств по моему делу.  — Альма Койн, — что-то вновь застревает у меня в горле, и я не знаю, как продолжить. Плутарх взирает на меня в нетерпеливом ожидании.  — Она была лживым, развращенным правителем, — выпаливаю я, и медленно прихожу в себя, мой голос крепнет, — ничем не лучше Сноу. Она была готова убивать невинных, чтобы взять Панем в свои руки, — прежде чем я успеваю заткнуться и прикусить язык, с него слетает еще одно слово, — безжалостной! — выплевываю я в гневе, тряся головой. Прежде чем я перейду на крик, впав в остервенение, Плутарх спешит разрядить ситуацию, вставив вопрос:  — Правда ли, что Койн планировала провести еще одни Голодные Игры с участием детей Капитолия? Самое время мне ухмыльнутся, но я не поддаюсь такому искушению. Он и сам знает, что это правда. И тоже пытается отбояриться от того, что делала Койн, пытается выгородить себя.  — Да, — четко и уверенно выговариваю я. — Перед самой казнью Сноу она сообщила Победителям об этих своих планах. Легкий укол совести напоминает мне, что я умалчиваю о том, что Победители вообще-то проголосовали за проведение Игр, что большинство из нас, и я в том числе, согласились на это. Я не желала смерти детям Капитолия. Хотела лишь отомстить за Прим. Мне ясно, что я удовлетворила свою жажду месту в тот миг, когда Альма Койн с моей стрелой в груди падала с балкона над Круглой площадью, где за миг до того горделиво возвышалась надо всем Панемом. Мне жутко хочется растолковать все это в деталях, но я осознаю, какой хаос может последовать за моими признаниями. А значит, пока я не могу и словечка лишнего об этом обронить. Пока нет. Поток моих мыслей прерывает голос Плутарха.  — Подумать только, сколько детских жизней ты спасла в тот день, — выдает он задумчиво. Мой ответ на это — лишь слабая улыбка и медленный кивок. Вот какова была его стратегия. Показать, что я убила Альму Койн, чтобы спасти детей Капитолия, ставших заложниками обстоятельств. Ах, какая же я благородная! Обращаясь к операторам, Плутарх крутит рукой в воздухе - мол, баста. Красные огоньки камер гаснут. Все, наконец, кончено. Глянув в окно, я замечаю, что прошло совсем немного времени, но мне оно показалось вечностью. Сальная Сэй, издалека одобрительно мне кивает и обещает снова прийти перед ужином. И тихо исчезает. Пока телевизионщики убирают камеры и сворачивают провода, Плутарх говорит всем присутствующим сразу и никому конкретно:  — А специальная программа в честь годовщины, похоже, будет что надо. Зритель не сможет оторваться. — и добавляет, уже обыденным голосом, обращаясь к одному из своих ребят. — Софиты убирай, а камеру не запаковывай. Мне нужно еще раз поговорить с Хеймитчем. То, как он отреагирует, должно лечь в канву нашего сюжета. Я кривлюсь при мысли о том, как Плутарх гоняется за Хеймитчем с камерами наперевес, и о том, что он называет «сюжетом» все, что творит. Про себя решаю тут же запереться в своей спальне, как только он покинет дом. И напряженно наблюдаю как они суетятся, складывая остатки оборудования, и как идут к выходу. Когда же Плутарх вдруг резко ко мне оборачивается, сердце уходит в пятки.  — О, еще кое-что! — его тон подозрительно легок и невинен. — Пит у меня просил несколько фотографий для вашей книги, — он небрежно взмахивает все еще зажатой в руке книгой в воздухе. — Я оставил их в кабинете. Там есть еще несколько фото и от Энни Одейр. Заезжал по пути сюда в Четвертый.  — Вы говорили с Энни?  — Пришлось, — говорит он с апломбом. — Когда-нибудь трагическая история любви Энни и Финника Одейра станет легендой. Стискиваю зубы. С каким восторгом он использует смерть Финника, чтобы играть на чувствах публики. Бывших Распорядителей Игр не бывает. Секунды, пока они покидают дом, отзываются во мне болью. Стоит дверному замку щелкнуть, как я срываюсь с места и лечу в кабинет. Пит просил у Плутарха кое-какие фотографии, но я полагала, что последний об этом начисто забыл. Оказывается, нет. На столе, за которым я некогда выслушивала угрозы Президента Сноу, стоит коробка. Я тут же ее хватаю. Так быстро, что некоторые фотографии, которые лежали сверху, улетают куда-то, но я пока не тружусь их подбирать. Зачем Плутарху понадобилось оставлять коробку именно в кабинете? Я и в обычные дни почти здесь не бываю. А сегодня, после выматывающего разговора о том, что случилось в Капитолии, о смерти, мне еще меньше хочется тут находиться. Где угодно, только не здесь. Прижав коробку к груди, бегу на кухню. Как глупо я сейчас смотрелась бы со стороны. Оказавшись в безопасности на ярко освещенной кухни, стараюсь отдышаться и рассмотреть содержимое коробки. Фото в ней гораздо меньше, чем я ожидала, но, проглядев их, понимаю, что каждое было тщательно отобрано. Судя по всему, многие фото сделаны на основе видеосъемки. Я вижу внушительную фигуру Боггса, у него на лице отпечаталась тревога. Он стоит посреди полевого госпиталя в Дистрикте Восемь. На другом фото Кастор и Поллукс сидят рядышком во время съемок на озере. Мессала командует небольшой кучкой людей у руин Дворца Правосудия в Тринадцатом, в то время как Крессида на заднем плане готовится брать интервью у Финника. Перевернув следующее фото, невольно хватаю ртом воздух. Она так открыто и по-детски улыбается, волосы чуть разметались в танце. Танцует же она со мной. Не ожидала увидеть ее на фотографии такой, какой она была в ролике со свадьбы. Впервые в своей жизни я бесконечно благодарна Плутарху Хэвенсби. Глаза щиплет от слез. И я рискую потонуть в омуте переживаний, но от них меня отвлекает резкий крик за окном, и я стараюсь переключится, прежде чем меня накроет.  — СКАЗАЛ ЖЕ, ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ СО СВОИМИ КАМЕРАМИ! Вздрагиваю от неожиданности, когда за этим криком следует душераздирающий звон и звук падения. Подбежав к окну, я вижу, как злой, напыжившийся Хеймитч стоит нос к носу с Плутархом, который все еще не оставляет попыток покормить его микрофоном. А рядом на земле на корточках ползает оператор, силясь оживить выпавшую у него из рук видеокамеру. Должно быть, это дело рук Хеймитча. Когда я бегу к входной двери, в голове почти ни одной мысли. Разве что о том, что, несмотря на все неимоверные усилия Плутарха выставить меня в благоприятном свете для своей специальной программы, мне все же придется показать ему свое истинное лицо.  — Плутарх! — окликаю я его, оказавшись на улице, но он, занятый стычкой с Хеймитчем, кажется, меня не слышит.  — Страна имеет право знать, чем ты занимался все эти годы! — доносятся до меня его слова. — Ведь ты один из главных проводников революции, наставник Сойки. Разве они не заслуживают права знать, как ты умудрился обстряпать все это за спиной у прежней власти? Так вот зачем Плутарху нужно было с ним поговорить. Надо же, как все просто! А ведь и верно, Хеймитч — один из самых старых и преданных бунтовщиков за пределами Дистрикта Тринадцать. И пусть он отшельник и пьяница, но он владеет секретами, к которым нет доступа даже у Плутарха. Хеймитч намеревается зайти обратно к себе в дом и хлопнуть как следует дверью, но уступает оппоненту в силе и скорости. Плутарх кидается ему наперерез и маячит на пороге.  — Оставьте его в покое! — слышу я голос, который гораздо громче и сильнее, чем мой собственный. И все на этот голос оборачиваются. И я впервые вижу его после нашей встречи в лесу. Пит выглядит паршиво. И мог бы показать и впрямь больным, как и сказала телевизионщикам Сэй, но я слишком хорошо его знаю, чтобы списать это не болезнь. Я сразу понимаю, дело тут в другом. Просто он много дней маялся от душевных мук, страдал и не находил себе места, так же, как и я. Несколько дней назад я упивалась его жалким состоянием, теперь же мою душу без остатка заполонило чувство вины. Он шагает мимо меня, даже не повернув головы, и я следую за ним — не ради него самого, ради Хеймитча. А наш старый пьяница меж тем разражается непристойной тирадой, понося вдоль и поперек всех писак и телевизионщиков вообще, и Плутарха с его командой в частности. Последний со своими ребятами все это без зазрения совести снимает, явно готовясь выдать в эфир под соусом «психического срыва» Хеймитча Эбернати.  — Хеймитч, прекрати! — умоляю я, ускоряя свой бег по направления к нему. Пит пытается сделать то же самое, но где ему за мной угнаться, с его-то протезом.  — ЭТО БЫЛ АД! — орет Хеймитч. — ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ПОНЯТЬ. Что ты потерял на той войне, кроме своих уютных гребаных апартаментов в Капитолии, Плутарх? Повстанцы вам прислуживали, пока вы уничтожали их семьи, подонок. Плутарх не успевает ответить, а я уже хватаю его за запястье и отрываю от двери. Он готов дать отпор нападению, пока не осознает, что нападаю на него вообще-то я. И еле-еле сдерживается, чтобы камеры на запечатлели то, как он собственноручно дубасит Сойку-пересмешницу. Он все еще пытается понять, что же ему делать и как реагировать, когда дверь дома Хеймитча громко захлопывается у нас перед носом. Плутарх пытается тянуть ее на себя.  — Запрись там, Хеймитч, — велит Пит, и через миг мы слышим как внутри грохочет засов. Я оборачиваюсь к Питу, под впечатлением от скорости его реакции, но не готовая еще вслух расточать ему комплименты, и тут он обращает свой взгляд на Плутарха.  — Он же говорил, что не хочет давать интервью, — и в его голосе проскальзывают стальные, властные нотки.  — И не раз, — добавляю я, хотя и знаю, что все зря. Нас не услышат. Плутарх только ухмыляется в ответ.  — Мне все-таки хотелось предоставить ему такую возможность, — вздыхает он, совершенно неубедительно изображая капитуляцию. — Мы с Хеймитчем так дружили, и я был уверен, что он переменит решение, если мы поговорим с ним с глазу на глаз. И вообразить не мог, что он так нервно среагирует. Краем глаза я замечаю, что оператор тем временем меняет диспозицию, чтобы крупным планом запечатлеть наши лица. Тогда я ухмыляюсь.  — Еще раз так сделаете, и я лично прострелю ваши камеры. Пит удивленно хмыкает за моей спиной. И на миг мы снова превращаемся в двух трибутов, которых Хеймитч везет на поезде на наши первые Голодные Игры. Мы на пару готовы бороться со всем миром, который несправедливо вверг нас в эти ужасы. Отличие лишь в том, что теперь мы вместе защищаем Хеймитча, вместо того, чтобы бросать ему вызов. Признавая свое поражение, Плутарх кивает оператору:  — Вырубай пока эту штуку, понял? — И поворачивается к Питу. — А ты, кажется, уже немного пришел в себя, как я погляжу. Может, запишем все-таки интервью. Сходим в пекарню.  — Он болен, — вставляю я предупреждающим тоном, прежде чем успевает ответить сам Пит. И когда он начинает спускать по ступеням крыльца, пронзаю Плутарха убийственным взглядом.   А ведь этот человек прекрасно знает, через что нам пришлось пройти, чего мы избегли, и все-таки так себя ведет.    — Конечно, — несмотря ни на что, Плутарх старается излучать позитив, хоть его голос и ломается на этой фразе. — Мы хотим, чтобы Пит был в наилучшей форме, когда появится перед камерами. Я едва могу удержаться от сарказма. С трудом припоминаю, как Питу пришлось поначалу меня уламывать на это интервью. Всегда знала, что Плутарх тот еще эгоист и что готов всех и вся прозакладывать ради публичных выступлений, но прежде я была слишком занята вещами поважнее, чтобы понять — насколько. В доме Хеймитча слышится звук падения и звон, по которому я могу судить, что он, должно быть, швырнул на пол кастрюлю.  — Почему бы вам не вернуться на площадь и не поснимать там, — предлагаю я Плутарху, пытаясь подпустить в голос сахару, но в нем все еще проскальзывает гнев. И тот, выразив согласие коротким кивком, убирается наконец с хеймитчева крыльца. Мы с Питом напряженно смотрим ему вслед. Отворачиваясь, радуясь в душе, то скоро снова придет Сальная Сэй, и моя жизнь войдет в свою убогую, полусознательную, но все же проторенную колею. Пусть я не буду счастлива. И не сделаю ничего стоящего. Но мне не придется иметь больше дела с Плутархом Хевэнсби.  — Китнисс, — щебечет мне вслед Плутарх. И я разворачиваюсь, готовая уже и впрямь влепить ему пощечину. — Необходимо, чтобы ты появилась завтра во время интервью Пита. Если возможно, нам очень нужно сделать несколько ваших совместных кадров. Лица у нас с Питом становятся одинаково кислыми. Зеркально отражают друг друга. Пит, стоя у подножия крыльца, смотрит на Плутарха с нескрываемым отвращением. Бранюсь себе под нос и отворачиваясь, не в силах на это глядеть.  — Это нужно для поднятия духа всей нации!  — А не пошел бы ты, Плутарх, ко всем чертям! — бормочет Пит сердито. И до меня доносится легкое постукивание его протеза, когда он направляется к себе домой. А я, впервые за долгое время, радостно улыбаюсь сама себе, пусть моей улыбки никто и не видит. Только вернувшись домой, я понимаю, отчего улыбалась. Пусть и каких-то несколько минут, но мы были так близки с Питом. Он не пытался от меня спрятаться. Мне стоило лишь потянуться, и я бы смогла его коснуться. Но он пришел не для того, чтобы повидать меня, а ради Хеймитча. Как и я сама. Нас явно хотели еще помучить, но мы в итоге взяли дело в свои руки. Мы снова команда. И я скучаю по нему. Пытаюсь разобраться в бурном море чувств и успокоиться, глядя на фотографии, которые оставил мне Плутарх. Разглядываю чудный снимок сестры, которой больше нет, и меня одолевают воспоминания, хотя они и не могут заглушить мыслей о Пите. Кладу фотографию на стол и пристально смотрю на нее, чувствуя себя неблагодарной эгоисткой. Как я могу думать о нем, вспоминая её? Прим всегда должна быть для меня на первом месте. Всегда. Какая же я ужасная сестра. Не смогла уберечь Прим. Не смогла позаботиться о Пите. Да и о себе-то позаботиться не в состоянии. Позволив себе растянуться на диване, краем глаза наблюдая за тем, как солнце медленно опускается за горизонт. От созерцания меня отвлекает только звук поворачиваемого во входной двери ключа. Пришла Сальная Сэй. Самое время мне заняться чем-то еще. Тянет что-то изменить, но вовсе не потому, что кто-то меня к этому толкает. Пора взять контроль над своей жизнью — это нужно прежде всего мне самой. Поэтому когда Сальная Сэй улыбается, направляясь на кухню, я иду за ней следом. — Что-то не так? — спрашивает она, смущенная моим видом. — Нет, вовсе нет, — отвечаю я. Хоть я и знаю эту женщину долгие годы и чувствую себя уютно рядом с ней, я лишь слегка смущенно улыбаюсь. — Просто хочу тебе помочь. Непонимание на ее лице сменяется недоумением. — Помочь… с готовкой? — Ага, — отзываюсь я, но, кажется, этих слов недостаточно. По-моему нужно объясниться, а это может прозвучать довольно обидно. Тяжело вздыхаю, прежде чем начать, - ты была так ко мне добра. Правда! Просто смешно, что тебе все еще приходится готовить для меня, — помявщись, я цежу сквозь зубы, — ну, или Питу. Ее лицо для меня непроницаемо, не могу понять, что она думает обо всем этом, но все-таки прихожу к выводу, что ничего обидного или подлого не сказала. — Просто мне пора научиться самой о себе заботиться, — тараторю я, надеясь прояснить ей свою позицию. Улыбка на ее лице становится шире и искреннее, чем когда она только зашла в дом. — Тогда давай начнем, — напевно говорит она, принимаясь отбивать оленину.

***

На следующий день уже к обеду я понимаю, что самая худшая часть готовки — это оттирать кастрюли и сковородки после еды. Вместе с Сальной Сэй я попыталась приготовить рагу из оленины и омлет. Вышло, конечно, не идеально, но вполне съедобно**. Останавливаться на этом я не собираюсь. Почти два часа уходит на то, чтобы уговорить себя вымыть посуду. Сальная Сэй сказала, что с этого момента мытье будет на мне. На автомате двигая губкой, гляжу в кухонное окно за раковиной, пытаясь разглядеть где-нибудь силуэт Хеймитча, чтобы удостовериться, что он еще жив. Но вижу лишь нескольких гусей, которые топчутся на его заднем дворе. В душе мне ужасно хочется, чтобы Хеймитч потребовал от нас с Питом собраться вместе, для того, чтобы обсудить план действий. Мы практиковали такие совещания перед Бойней. Но теперь, по их мнению, я не заслуживаю даже телефонного звонка. Когда я заканчиваю с посудой, мои ладони похожи на съежившийся чернослив. Выключаю воду и замираю на месте. Под моим окном мелькает чья-то каштановая макушка, обладатель которой крадется в нескольких метрах от моего дома. Сначала я думаю взять лук, но потом решаю, что сковорода ничем не хуже. Не утруждая себя тем, чтобы сбегать наверх и переодеться, быстро обуваюсь и тихонько открываю дверь. Если кто-то и впрямь вздумал за мной шпионить, у мня есть все шансы поймать его до того, как меня заметят. На цыпочках спускаюсь по лестнице, двигаюсь вдоль фасада и, занеся сковороду над головой, сворачиваю за угол. Напуганный парень из команды Плутарха чуть было не роняет камеру наземь. — Следишь за мной? — выдвигая обвинение, оружия я не опускаю. Хоть он и значительно крупней меня, мое неожиданное появление явно его напугало. — Конечно нет! Мы снимаем виды Деревни Победителей для фильма! — Тогда какого черта ты трешься под моими окнами? — я знаю, что должна просто отпустить его. Он просто выполняет приказы Плутарха, но от этого ему лучше не будет. — Оттуда лучший вид на двор Мистера Эбернети, — тяжело сглатывает он. Судя по его виду, он очень обеспокоен моей реакцией. Смотрю на него самым своим грозным взглядом. — Держись от Хеймитча подальше . И, развернувшись, топаю вдоль кустов примулы, высаженных перед моим домом, а он, наглый, как все капитолийцы, следует за мной. — Нам ждать вас на интервью Мистера Мелларка? Оно начнется через час, в пекарне! В ответ лишь молча хлопаю у него перед носом входной дверью. Думаю, мой ответ предельно ясен. Когда на каждом углу снуют телевизионщики, дом начинает казаться мне тюрьмой. Неплохо бы сбежать на охоту, но я не могу заставить себя выйти на улицу, боясь быть замеченной. Вместо этого решаю спрятаться в спальне, под одеялом, и дожидаться прихода Сальной Сэй. Готовя с ней на пару кролика с горошком, рассказываю ей об утреннем инциденте. Она кивает, не перебивая меня, но отчего-то не удивлена. — Да, я слыхала, — говорит она, заметив мое недоумение, — Пит рассказал мне. Меня будто ударили в живот. — Как? Сэй берет горошину и беспечно закидывает ее в рот, после чего пожимает плечами. — Я была на его интервью. Он сказал, что видел, как ты в пижаме и со сковородкой расхаживала перед своим домом, запугивая человека с камерой. Я обессиленно рычу и, кажется, впервые слышу, как хихикает Сэй. — В этом нет ничего такого, — выдает она. — Он просто беспокоится о тебе, вот и все. Ее слова неожиданно успокаивают меня, но я пытаюсь не подавать виду. Порываюсь спросить, как прошло его интервью, но что-то мне не позволяет. Быть может, Плутарх выпытывал у Пита подробности о его заточении или о том, как его охморили. Возможно, обо мне тоже шла речь и он не смог сдержаться. В любом случае, я не желаю ничего об этом знать. Сегодня у нас не так уж и много тем для разговора. С посудой я разделываюсь еще до ухода Сэй. А после него долго сижу в тишине, и лишь потом включаю телевизор, чтобы избавиться от гнетущей тишины. Я все больше и больше думаю о том, как изменилась моя жизнь за последние несколько недель. Беспокойство все больше давит изнутри, пока я, словно воздушный шарик, не надуваюсь так, что еще чуть-чуть — и лопну. Ночь тихая и ясная. Каждая звездочка на небе видна как на ладони. Сверчки в лесу стрекочут как шальные. Кажется, что красота окружающего мира просто насмешка над моей депрессией и страхами. Выключив телевизор, я вслушиваюсь в звуки ночи. Закрыв глаза, проникаюсь симфонией природы, и незаметно для себя начинаю напевать собственную мелодию. И незаметно для себя засыпаю беспокойным, путаным сном.

***

Пробуждение мое не из приятных. Из сна меня выдергивает внезапный резкий шум. Я так резко вскидываюсь, что едва не падаю с дивана. И несколько секунд прячусь за ним, ожидая струй пламени или еще каких-нибудь спецэффектов. Когда ничего подобного не происходит, я, наконец, вспоминаю, где я. Распрямившись, не замечаю снаружи ни малейших признаков движения. Там по-прежнему полная тишина. Приснилось, наверное. И когда моя и без того расшатанная психика начинает приходить в себя, резкий звук раздается снова. Пораскинув мозгами, понимаю, откуда он исходит: от двери. Направляясь к ней, пытаюсь сообразить, который сейчас час. Не могу сказать точно, но что-то мне подсказывает, что скоро утро. Забавно выходит: днем со мной никто и словом обмолвиться не желает, а ночью кто-то посчитал правильным явиться ко мне и начать барабанить в дверь. Поток прохладного осеннего воздуха обдает меня, когда я ее приоткрываю. Он освежает, но вскоре становится холодно. Это предупреждение. Открыв дверь, я вновь смотрюсь в голубизну его глаз. Вид у него жалкий. Наверняка, не спал. И, кажется, еще и плакал недавно. Замечаю, как его руки все в цыпках. — Прости, что вот так вот заявился к тебе, — выпаливает он, когда я еще не свыклась с тишиной. — Мне нужно знать… Мне есть от чего смутиться. Еще вчера он меня почти игнорировал, а нынче явился с ночным визитом. Но я решаю не гнать коней и не задираться: — Знать что? — спрашиваю я. Меня приятно удивляет как мягко сейчас звучит мой голос, такой обычно холодный и сухой. — Мне нужно знать, что ты меня поняла! Я знаю, что он хочет услышать. Он хочет прощения. Он уже дважды объяснил, почему нарисовал ту картину, но оба раза я не ответила. Ясно, что у него были серьезные причины такое нарисовать, но все еще не уверена, что могу его простить. — Никто никогда не хотел, чтобы с Прим что-нибудь случилось! — его голос пронизан такой тревогой и отчаянием, что у меня ноет в груди. — Я знаю, как ты страдаешь из-за этой утраты, но на той картине не было ничего, что указывало бы на то, что ее смерть - твоя вина. Мне лишь хотелось показать, что она продолжила свой путь, что она смирилась со своей смертью! Клянусь, я не считаю тебя виноватой! Приложив пальцы к его губам, я пытаюсь прервать поток его сбивчивых, полубезумных оправданий. И это мое движение его так обескураживает, что он, обалдев, скашивает вниз глаза. Я очень осторожно подбираю слова, понимая, что, если я все испорчу, другого шанса объясниться у меня не будет. — Ты когда-нибудь испытывал вину за то, что твоя семья погибла? — спрашиваю я. Он медленно поднимает руку, накрывая мою ладонь, сдвигая ее, чтобы вернуть себе способность говорить. — Все время, — отвечает он. — То же самое я испытываю по отношению к Прим. И я всегда боялась, что окружающие заметят это. Голос Пита звучит грубо и обеспокоенно. — Я никогда не думал! Никогда… — Я знаю, что ты так не думал, — соглашаюсь я, стараясь успокоить его неспешно слетающими, нежными словами. — Я не должна была обвинять тебя, даже если бы ты и правда хотел показать на картине мои худшие страхи. Думала об этом каждый день. Пит выглядит неуверенно, как и я сама, и говорю то, то должна была сказать уже на другой день после нашей ссоры: — Надо было дать тебе объясниться. В его глазах уже не видно той агонии, в которой он мучительно бился, когда ко мне пришел. И он так комкает слетающие с его уст слова, что я едва могу их разобрать: — Ты все еще печешься обо мне больше, чем кто-либо на этом свете. И не хочешь, чтобы все у нас кончилось. Правда или неправда? Я не имею ни малейшего понятия, почему ураган эмоций, который грозил обрушиться на меня все это время, решил сделать это именно сейчас. Делаю шаг навстречу Питу, по щекам катятся слезы. — Правда, — шепчу я. Наши губы находят друг друга - в них столько силы и обещания большего - что это меня потрясает до глубины души. Пит прижимается ко мне, вжимая меня к дверному косяку, ладонями проходится по моей спине и шее, а я обвиваю его руками. Каждая частичка моего существа наполняется жизнью. Где-то внутри меня расцветает надежда, и я обещаю себе, что теперь стану лучше. Я так скучала по нему. Мысль о том, что я буду вот так тосковать по нему всю оставшуюся жизнь, была невыносима. Оторвавшись друг от друга, мы не произносим ни слова. Лишь переплетаем пальцы и я отвожу его домой, отгораживая от всего мира. _____________ *Записи скачущим почерком — не согласна с авторским видением. Пит, как известно, «делает все основательно», размеренно, он вообще, ИМХО, аккуратист и чистюля. Куда без этого в пекарне. Тем более что для пекарского дела важно разборчиво записывать рецепты и вести бухгалтерские книги — тоже аккуратно и разборчиво. Твердая рука присуща и пекарю, и художнику, и мастеру обращаться с ножом… А почерк у человека хоть и меняется порой в течение жизни и может сбиваться под влиянием сильных эмоций (см «Законный брак» https://ficbook.net/readfic/3212584), но не настолько же. В общем, в моем хеадканоне почерк у Пита очень аккуратный, даже немного слишком изысканный, почти женский. И не стал бы он «портить» столь важную книгу, будь у него почерк хуже, чем у Китнисс. Попросил бы ее написать все аккуратно и одной рукой. Саморефлексии ему не занимать. В общем, на совести автора. ** Не идеально, но вполне съедобно - не согласна с автором и с той частью фэндома (немаленькой, кстати), которая считает и описывает в фиках, что Китнисс готовить не умеет и ее присутствие на кухне - сплошная катастрофа. Кстати, с каноном эта точка зрения не совпадает. Хотя напрямую о своих кулинарных способностях они нигде в трилогии напрямую не говорит, но в ГИ есть момент, когда она анализирует одно из капитолийских блюд, да так, что из контекста становится ясно - она прекрасно смыслит в том что и как нужно готовить. Цитирую: "Здорово было бы приготовить такую еду дома. Курятина, правда, слишком дорогая, но можно взять дикую индейку. Пришлось бы подстрелить двух индеек и одну сменять на апельсин. Козье молоко сойдет вместо сливок, горошек можно вырастить в огороде, а в лесу набрать дикого лука. Вот зерен этих я не знаю, то, что нам дают на тессеры, разваривается в неаппетитную коричневую кашу. За фигурными булочками нужно идти к пекарю, нести двух-трех белок. С пудингом еще сложнее, я даже не представляю, из чего он сделан… Чтобы раздобыть все необходимое, я потратила бы не один день, и все равно получилось бы лишь жалкое подобие обычного капитолийского обеда. Каково это жить в мире, где еда появляется на столе по нажатию кнопки?" Полагаю, это предубеждение против Китнисс возникло из-за того, что фикрайтеры стремятся противопоставить ее Питу, сделать ее несколько более зависимой от него в быту, чем описывала героев С.Коллинз, у которой персонажи отчасти меняются гендерными ролями: Китнисс - герой, а Пит - дама в беде (Damsel in Distress). И именно "дама" потом должна готовить своему рыцарю, когда ее вызволяют из лап дракона :) Вот только этот "сдвиг" отнюдь не полный. Да, в Шлаке не было возможности устраивать кулинарные изыски. Однако на первой арене Китнисс вполне справлялась с готовкой на костре. Плюс, учитывая как серьезно Китнисс относится к пропитанию семьи, наверняка она не такая уж неумеха, как описывают некоторые американские фикрайтеры. Хотя я и допускаю, что Пит в вопросах готовке Китнисс не уступает, а, возможно, даже и превосходит ее в изобретательности... еще и на кухне. :)