Тот самый список слов

О повторном интервью Плутарх нас не просит. И даже больше не докапывается до Хеймитча. К нашему немалому удивлению, он без помпы покидает Двенадцатый, не потрудившись даже попрощаться. Может быть, до него наконец дошло, в чем разница между дружбой и взаимной пользой. И что общение может быть просто ровным, без ухабов, как восстановленные в нашем Дистрикте дороги. Ведь порой наше взаимодействие и впрямь было взаимополезным. Он пользовался нами, чтобы заработать признание и теплое, надежное место под солнцем в обновленном Панеме. Мы тоже пользовались им для получения информации. Но он никогда был по-настоящему близок ни со мной, ни с Питом, ни даже с Хеймитчем. Друзьями мы с ним не были. Вскоре холодные и жгучие осенние ветра превращают охоту в малоприятное занятия. Попадая в тепло пекарни, чувствую, что продрогла в лесу до костей. В отцовской сумке — один жалкий кролик, больше я ничего не успела добыть до того, как ветер выбил из меня весь охотничий запал, мой небогатый «улов» предназначается в подарок Питу. — Привет! — окликает он меня, и его улыбка согревает не хуже, чем пышущая жаром печь. Я часто наведывалась в пекарню до нашей с Питом большой размолвки. Когда же мы помирились, мне поначалу неловко было туда ходить, казалось, нет у меня больше такого права. Но постепенно наша жизнь с Питом снова набрала привычный ход. Просыпаемся. Едим вместе. Потом расходимся. Я — охотиться. Он — печь. Встречаемся перед закрытием пекарни. Едим. Работаем над Книгой Памяти. Пит остается на ночь. Простой, но эффективный распорядок, который не дает нам слишком много говорить о том, о чем бы мне хотелось умолчать. Возможно, о них уже пора заговорить. Пора обсудить наши чувства, мысли, страхи, планы на будущее, но так пока проще. Не так запутанно. Не говоря ни слова, я прислоняюсь напротив Пита к прилавку, опускаю на него маленький матерчатый мешочек и скалюсь как дурочка. Мешочек чуть приоткрывается, и в нем становятся видны ягоды черники. Пит строит кислую мину: он понял шутку, но не оценил. Вернувшись домой после нашей ссоры, он сказал ребятам Плутарха, что пропадал в лесу, собирая ягоды для нужд пекарни. И с тех пор правительство присылает ему ягод с лихвой. И я сама, как бы и в шутку, и для того, чтобы извиниться за свое прежнее поведение, тоже каждый раз приношу ему ягоды. — Опять булочки с черникой печь? — он пытается выдавить улыбку, но явно не в восторге о этой идеи. — Думала, тебе понравится, — иронизирую я. И только в этот момент замечаю кипу официальных бумаг с правительственной печатью. — А это что такое? — О! — выдыхает Пит, будто спеша сообщить мне отличную новость. — Это новые правительственные инструкции! Я должен зарегистрироваться как умелец, — последние слова он произносит не без самодовольства. — В смысле? — Как пекарь, конечно же, — докладывает он, направляясь за свежей партией хлеба. — Они собираются зарегистрироваться ремесленников и умельцев всех типов по всем Дистриктам. Пекарей, фермеров, строителей, поваров, медсестер, мясников… — обернувшись ко мне, он со смыслом и на меня показывает пальцем, — Это и тебе будет интересно. — А вот и нет, — отвечаю я. — Я убиваю дичь, потому что вынуждена, не потому, что мне это нравится. Они что, ищут охотников? Пит неопределенно качает головой. А я делаю себе мысленную заметку поговорить с новым местным мясником, когда он здесь появится. Надо будет наладить через него продажу мяса, которое я добываю. И размышляю над тем, что же представляет собой теперь наш Дистрикт, прежде чем спросить вслух:  — А кто вообще у нас тут есть? — Ну, — тянет Пит, отправляя в рот ягоду черники, — пекарь, — и он ухмыляется про себя, — горстка строителей и врач. По-видимому, они будут обучать местных другим профессиям. Мне становится любопытно, кто из вернувшихся первым захочет заработать, чтобы добавить что-то к своему скудному продовольственному пайку. Неужто выходцы из Шлака поспешат заняться всем тем, чем прежде пробавлялись Торговцы, чтобы вкусить их жизни? Позволит ли овладение новой профессией потом сводить концы с концами? — Но, по-видимому, сначала нам нужно будет выбрать мэра, — говоря это, Пит подается вперед, будто делясь большим секретом. А я гляжу в окно на новый Дворец Правосудия. Поговаривают, что новое правительство собирается устроить в Дистриктах выборы, только я не знаю еще, когда именно. Уж столько воды утекло. Вера в то, что все наладится, начала таять. Но теперь здание готово, и новые чиновники скоро заступят на свои посты.  — Хочу что-то тебе показать, — произносит у меня за спиной Пит, его слова вырывают меня из задумчивости. Он перебирает что-то на прилавке, и достает весьма знакомую мне книгу, нашу Книгу Памяти.   — Закончил в ней одну страницу пару часов назад, раз уж торговли сегодня никакой. Снаружи завывает холодный ветер. Неудивительно, что в такой холод нет особого наплыва покупателей. Пит медленно переворачивает страницы. — Здорово, что Плутарх потрудился привезти фотографии. Я лишь слегка киваю.  — Не уверена, что они стоили всех этих хлопот из-за него.  — Хлопот бы он нам доставил в любом случае, — в голосе Пита слышится сарказм. — И по-любому заставил бы нас давать ему интервью. А это просто скромная награда за нашу сговорчивость. Пит наконец находит нужную страницу, и передо мной появляется Джексон в расположении нашего отряда в Капитолии. Она глядит на нас как мама-ястреб на своих птенцов. Короткие локоны густых темных волос придают ей суровости. Фото сделано всего за несколько дней до ее гибели.  — Великолепно, — говорю я Питу. И мои пальцы невольно слегка касаются страницы. Пит же неловко прочищает горло. Интересно, что его заботит, думаю я. Но прежде чем успеваю спросить, он спрашивает меня сам: — Кстати, а как прошло твое интервью с Плутархом? — его голос срывается от нервов. — Я тебя еще не спрашивал. У меня что-то обрывается в желудке. Я-то надеялась обойти этот вопрос молчанием, пока программа Плутарха не выйдет в эфир. Но прямой вопрос проигнорировать не выйдет. Кроме того, меня тревожит то, что он напрягается на эту тему, и то, о чем он сам говорил с Плутархом. — Что он тебе сказал? — отвечаю я вопросом на вопрос, распалившись чуть больше, чем следовало. Потупившись, Пит все же умудряется ответить мне вполне обычным голосом: — Много чего выспрашивал о тебе, — он потирает основание шеи. — Заставил описать наши последние дни во время взятия Капитолия. — Он и меня об этом спрашивал, — сознаюсь я, осознав вдруг, чего Пит опасается. — Но я ему не сказала о том, что ты… ну, ты знаешь, впал в ярость из-за яда ос-убийц. — Я сам все ему рассказал, — отвечает Пит понуро.  — И зачем? — мой голос становится скрипучим от досады, я снова готова защищать его, позабыв свою тревогу.  — Я должен был это сделать, — объясняет Пит. — Всего пятеро из нас остались в живых. Четверо способны говорить. Может, ты и не скажешь ничего, но Гейл или Крессида… К тому же, нас снимали, помнишь? Аргументы Пита вполне логичны, понимаю я. И снова припоминаю, как нас показывали по капитолийскому ТВ.  — Ты не волнуйся, я не думаю, что Плутарх выставит меня из-за этого безумным, — добавляет Пит и замолкает.  — Почему нет? — я правда сомневаюсь, что Плутарх воздержится от этого.  — Потому что, — Пит снова опускает глаза, вид у него виноватый. — Он намекнул, что хочет показать, что Прим изобрела лекарство против охмора, еще когда мы все были в Тринадцатом.  — Инъекции морфлинга, — едва слышным шепотом произношу я.  — И это помогло, — Пит явно подбавил позитива в эти слова, чтобы меня приободрить. — помогло контролировать мою тревожность, отчасти — держать себя в руках. Хотя и не излечило меня.  — Я знаю, все нормально, — возможно, мои слова звучат слишком холодно и отстраненно, но это только оттого, что я пытаюсь проследить ход коварных мыслей Плутарха Хевенсби. Сестра Сойки-пересмешницы находит убежище в Тринадцатом и творит там маленькие чудеса на ниве медицины. Придумывает как лечить последствия супер-секретной промывки мозгов, чтобы помочь измученному пытками возлюбленному своей сестры. Затем трагически гибнет при попытке спасти детей. Даже если по большей части это ложь, зрители с радостью ее проглотят.  — Он ее использует, — объявляю я, пытаясь сдержать в себе эмоции, которые вот-вот вырвутся наружу. — Все они ее используют. Пит по-прежнему хранит молчание, не проронил ни звука во время моей страстной речи. Я же уже захожусь в рыданиях, срываюсь на кашель. Тогда его руки тянутся ко мне через прилавок.  — Вот за что я убила Койн, — говоря я ему. — Из-за нее. Выражении глубокого сочувствия на его лице смешивается с явным недоумением, и он на миг впадает в прострацию. Но вскоре снова смотрит на меня с невыразимой печалью. — А я всегда думал, что ты сделала это из-за меня. И у меня на сердце становится очень тяжело. И я часто киваю, зная, что Питу все равно не дано узнать мои истинные мотивы. По щекам бегут слезы. — Из-за тебя тоже, — говорю я, сознавая глубоко в душе, что и это тоже правда. — По многим причинам. Но моих сбивчивых, неясных ответов Питу недостаточно. Он смотрит на меня разом тревожно и озадаченно. А я вдруг вспоминаю миг, когда перенаправила стрелу вверх. Когда Койн за миг до смерти тоже вдруг все поняла. И как она падала на землю. Как неудержимо зловеще хохотал Сноу, увидев мой акт возмездия. Как начался хаос. Я никогда никому не говорила об истинной причине своего поступка. И рассказать о своих истинных мотивах мня хотелось пока только Плутарху Хевенсби, но я все же я смолчала, чтобы меня не сочли спятившей лунатичкой. Плутарх мог запросто раскрутить такую версию в своей специальной программе по национальному ТВ. Он бы потребовал доказательств. Но у меня их не было. Пит — другое дело. Он меня поймет. И за пеленой скорби я чувствую радостный толчок, зная, что этот человек с небесно-голубыми глазами поверит мне, что бы я ни сказала. Он заслуживает того, чтобы знать. Мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть, прежде чем мне удается заговорить:  — Я виделась со Сноу перед его казнью. Они держали его под арестом в крыле его дворца, где был зимний сад с розарием.  — Ты никогда не говорила, — бормочет Пит, слегка уязвленный. — Знаю, прости, — снова глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Сохранять спокойствие оказывается сложнее, чем я думала. — Он сказал, что сожалеет о смерти Прим. Но и еще кое-что. Что он её не убивал. Что планолетом, который сбросил бомбы, управляли повстанцы. Что сам бы он воспользовался им для побега. Брови Пита драматично взлетают. — Я знала, что повстанцы тоже разработали бомбы, которые должны были взрываться в два приема. Видела, как их дорабатывали… — спотыкаюсь, чтобы воздержаться от упоминания имен, — в отделе Специального Вооружения. И знала, что их готовились применять так же, как их применял Капитолий. Тревожное выражение не сходит с лица Пита, но он не произносит ни звука. А я суммирую все сказанное, чтобы до него лучше дошло: — Думаю, это Койн убила Прим и этих детей Капитолия, и парамедиков. Для того, чтобы капитолийцы перешли на сторону восставших. И план блестяще сработал. — Откуда ты знаешь, что Сноу тебе не лгал? — вопрос кладет конец дальнейшим объяснениям. Могу ли я ответить на него хоть сколь-нибудь убедительно хотя бы для себя самой? Пожалуй, нет. — Когда мы разговаривали с ним после первых Игр, мы договорились, что не станем друг другу лгать, — произношу я, сама прекрасно сознавая, насколько глупо это звучит. И он не лгал мне ни о чем другом. И прямо признавался во всех своих зверствах. Пусть это только теория, но я ему верю. Пит не шевелится, лишь его глаза, блестя, озирают всю комнату, пытаясь на чем-то сосредоточиться. Потом он плотно зажмуривается, и, вновь открыв глаза, упирается взглядом в прилавок. Помолчав еще немного, он говорит низким, густым голосом:  — Так вот почему ты перестала разговаривать с…  — Не в этом дело, — пребываю я, прежде чем он успевает вымолвить его имя. — Люди меняются. И есть множество другие причин, почему мне больше нет до него дела. И эта не одна из них. Права я или нет, но он ведь не мог знать, как используют те бомбы. Лишь горстка людей могла это знать. — я думаю, что моего ответа будет достаточно, но вижу, что сомнение все еще плещется в его взгляде, искажая его лицо. — Ты любишь его? — спрашивает он. — Нет, — впервые с начала нашего разговора я могу сказать что-то столь уверенно. — Сноу хотел, чтобы ты так думал. Слушком много всего случилось. Я знала, что не люблю Гейла задолго до того, как мы отправились в Капитолий. Неприкрытая правда слетает с моих губ, но он все еще смотрит недоверчиво. Что еще могу я сделать, чтобы убедить его, что не любила бы Гейла Хоторна, даже будь моя сестра сейчас жива и пребывай она в добром здравии? Прежде я правда всем сердцем за него переживала, но наша дружба стала увядать задолго до того, как был разрушен Двенадцатый. И мне довелось видеть, как он становится воинственной оболочкой того парня, которого я знала. Возможно, в ином мире, в том, где не было Сноу, Голодных Игр и восстания, я смогла бы научиться любить Гейла, первого мальчишку, с которым подружилась с детстве. Но наш мир оказался устроен гораздо сложнее. В реальном мире моя жизнь оказалась невероятно тяжела, запутана, и на каждом ее витке сердце снова и снова приводило меня к Питу Мелларку. Мне так ужасно хочется увидать в его взгляде понимание, но все, что я замечаю — это лишь глубоко укоренившаяся неудовлетворенность.  — Я собираюсь дознаться правды, — выдает он в итоге. И он снова распрямляется, кивнув в подтверждение своих слов. От подобного его намерения мне не по себе. Думаю, в глубине души он хочет помочь. Но что у него могут быть и другие мотивы. Он хочет знать, есть ли еще что-то у нас с Гейлом. И не важно, что я ему говорю и правда ли это. Чувство обиды во мне сменяется вспышкой гнева. Да так стремительно. Что я сама толком не успеваю среагировать. Я не могу высказать Питу, что чувствую, потому что сама в себе еще не разобралась. Но что-то мне нашептывает, что у него нет никакого права искать эти ответы для разрешения моих внутренних проблем. — Пит… — бормочу я, сама еще не зная, что скажу дальше. — Кто-то должен это узнать, Китнисс! — он пытается всей своей осанкой придать словам значительности, силы, но что-то в его голосе выдает отчаяние. — Не могло подобное случится без приказа сверху. Кто-нибудь да знает. — Я уже пробовала узнать, — говорю я, подразумевая, что мне никто не ответил. И от этого стало только хуже. Мне вовсе не хочется, чтобы и Пит через это прошел. — Я попробую кое-что еще, — он явно уже наметил стратегию, и упорства у него не меньше, чем у меня год назад. И хотя у меня по спине от этого бегут мурашки, я киваю, давая Питу добро на начало расследования. И мы буравим друг друга взглядом, пока нас не отвлекает звон колокольчика и появление в дверях посетителя. К нам приближается Том. Да так быстро, что, увидев его вдруг в метре от себя, я подскакиваю на месте от неожиданности.  — Так и думал, что найду вас обоих тут, — радостно говорит Том. Потом начинает потирать руки, пытаясь согреться. — Пошли! Нужно вам кое-что увидеть. Мы с Питом обмениваемся заинтригованными взглядами.  — Это ненадолго, — обещает нам Том. Пит едва успевает натянуть пальто и выйти из-за прилавка, а Том уже подталкивает нас в спину на площадь. И хотя меня тут же подхватывает порыв ледяного ветра и все мое существо протестует против того, чтобы тащится куда-то в такой холод, но мы все равно идем через площадь, как и Том, пригибая голову. В его походке заметно самодовольство. И лишь когда мы успеваем поравняться с новым домом мэра, я это замечаю. На земле виднеется накрытое голубым куском брезента сооружение, и этот самый брезент раздувает ветром как палатку. Когда мы до него доходим, Том, повернувшись к нам, улыбается во весь рот. — Подумал, что вы двое должны первыми его увидеть, когда все будет готово! — весь его вид выражает торжество. Когда он приподнимает один край, Пит берет мою замерзшую ладошку в свою. Ничего не нужно говорить, ведь, хотя пока все и скрыто из виду брезентом, нам хорошо известно, что под ним. Когда же удается отвязать веревки, Том горделиво откидывает полог. И вот наш монумент сияет на прежде пустовавшей лужайке. Простой стеклянный цилиндр уходит ввысь, создавая эффект присутствия незримой надежды. Его окружает темное, изгибающееся стальное основание. И на металле высечены имена всех павших жителей Дистрикта, включая Прим и членов семьи Пита. Самая же впечатляющая деталь монумента заключена в стекло, и сделана так, будто парит в воздухе. Это реплика моей золотой броши, Сойки-пересмешницы, которая выглядывает из-за стальной конструкции.  — Невероятно, — выдыхаю я. И это только первая из множества похвал, которые мы расточаем Тому и его команде. Хотя меня по-прежнему треплет холодный ветер, я подхожу к памятнику вплотную, и прижимаю ладонь к блестящей поверхности, чтобы убедиться, что он настоящий. Ничто не сможет примирить нас с нашими потерями. Но, прикоснувшись к стеклу, я впервые осознаю, что эти люди, чьи имена здесь перечислены, и чьи останки покоятся на Луговине, погибли не напрасно. Если бы они видели, во что превращается сейчас наш Дистрикт и вся страна, они бы нами гордились. Не знаю, когда я начала плакать, но, очнувшись от задумчивости, чувствую, что щеки уже мокрые от слез. Пит смотрит на меня встревоженно, приобнимает за плечи. Вытираю слезы и делаю вид, что это все из-за пронзительного ветра. И мы отходим, позволяя Тому вновь накинуть на памятник кусок брезента. — Подождем немного с открытием, пока погода не наладится, — объясняет он. Распрощавшись с Томом, мы спешим обратно в пекарню, чтобы закрыть ее, и я чувствую, что во мне что-то переменилось. Я не стала счастливее. Ничто в моей повседневной жизни не кажется мне восхитительным. Но я чувствую себя живой и цельной, как будто наконец сделала что-то стоящее.

***

Сколько же сейчас времени? Полагаю, часов шесть или семь утра. В любом случае, слишком рано, чтобы вставать в воскресный день. Но я уже проснулась. Хотя меня разбудили вовсе не кошмары, как обычно. В окно уже бьют первые солнечные лучи, а рядом, к моей досаде, все так же мирно спит Пит. И прежде чем я пытаюсь понять что же меня разбудило, телефон внизу звонит снова. Протяжные трели разносятся по всему дому. И я вдруг с неожиданной энергией выпутываюсь из-под одеяла и, спустив ноги с кровати, спешу на его призыв. Сбегая по лестнице, я едва успеваю задать себе вопрос: что происходит? Мне звонит обычно только один человек, Доктор Аврелий, но он явно не стал бы названивать в такую рань без крайней в том нужды. И вот наконец я поднимаю трубку.  — Алло? — я едва могу дышать после неожиданной пробежки.  — Китнисс? И тут я чувствую будто здоровенная глыба угля рушится у меня в животе. Голос на том конце провода такой знакомый. Столько раз я слышала, как он меня окликает, но теперь все по-другому. И в нем звучит столько смешанных чувств. Страх. Сожаление. Озабоченность. — Гейл? — шепчу я слегка недовольно. Мне чудится, что я, едва проснувшись, вдруг оказалась захваченной в один из его силков. — Привет. Повисшее молчание длится целую вечность. А во мне меж тем закипает гнев. Да как он смеет мне звонить, когда прошло уже столько месяцев? Ведь я поставила на нем крест в тот день, когда убила Койн, после того. Как он не смог сдержать самого главного своего обещания. И была рада, что оба, казалось, согласились похоронить нашу дружбу. Теперь же не знаю что и думать.  — Пит там? Это он дал мне номер, — снова заговаривает Гейл. И тут до меня доходит, и этот звонок становится не таким уж странным. Пит решил искать ответов о смерти Прим там же, где их искала я. И места страху не остается — меня целиком и полностью захлестывает ярость — Пит тебе звонил? — интересуюсь я. — Спрашивал о Прим? Гейл судорожно вздыхает, как будто боится это делать, как будто ему к горлу приставили нож. — Ну, в принципе он звонил в Службу Стратегических Вооружений и Безопасности. Просто именно я теперь ее возглавляю. И мне передали его запрос, сочтя его важным. Название звучит для меня так же, как некогда учрежденный Коин «Звездный Отряд». Но мне неожиданно становится легче, когда я понимаю, что такому склонному к активным действиям человеку, как Гейл, теперь наверняка приходится постоянно копаться в бумажках. Мне хочется спросить его о работе, но я решаю этого не делать. Напоминаю себе, что прежних отношений между нами уже нет и быть не может, так что какой смысл нам обсуждать новую жизнь Гейла. — Можешь сказать мне, и я все передам Питу. — Нет, я должен поговорить с Питом лично… — объясняет он, но я слышу колебания в его голосе. — Гейл, это же я, — давлю я на него. Знаю, что играю нечестно, особенно учитывая мое нынешнее к нему отношение. И пусть я и не настроена с ним разговаривать, но мне нужна информация, которой он владеет. — Обещаю сказать потом все Питу. Гейл на том конце провода просто стонет. — Когда мы захватили арсенал Капитолия, там обнаружили дважды взрывающиеся бомбы. Они были у обеих сторон. — объясняет он нерешительно. — Но дизайн прототипа отличался от того, что использовали в Тринадцатом… — От твоего, — безжалостно уточняю я. — От… нашего, — поправляет он. И делает паузу, прежде чем снова заговорить. — В любом случае, это две разные модели. Но так как обломков не сохранилось, мы не можем сказать, кому именно принадлежали те бомбы. Но я думал о другом способе установить это… — Каком? — спрашиваю я, и уже боюсь услышать ответ. — Химический состав тоже разный. И мы можем исследовать и узнать, какой из них был использован, — предлагает Гейл. — Что исследовать? — Останки погибших детей, — говорит он просто, как будто это очевидно. — Не все полностью. Вряд ли это позволят сделать их родители. Но образцы кожи и волос. И мы можем провести анализ наличия определённых химических веществ и прийти к выводу… — — Оставьте их в покое, — рычу я. Таким командным, непримиримым тоном я ни с кем не разговаривала с тех пор, как сняла костюм Сойки-пересмешницы. Да как Гейл смеет даже думать о таких вещах? Как может быть таким бесчувственным? — Обещаю, Прим мы не тронем, — говорит он, как будто дело в этом. — Я знал, что идея тебе не понравится, но ты должна понимать, что… — Я сказала «нет», — мои слова звучат резко, как выстрел. — Разве не тебе хотелось установить истину? — разочарование в его голосе почти осязаемо. — Чтобы потом жить с этим дальше…Чтобы больше не задавать вопросов без ответов? — Нет, — говорю я. И чувствую странное облегчение при мысли, что я правда так думаю. — Не таким способом. Больше мне не нужны ответы. Гейл выдает тяжелый вздох. И его себялюбие неприятно меня поражает.  — Установление истины уже в любом случае ничего не изменит, — провозглашаю я. И чувствую, как эти слова еще сильнее нас отдаляют друг от друга. Они как последний гвоздь в крышку гроба. И я приятно удивлена, когда Гейл не начинает со мной спорить. Он издает лишь угрюмое «угу» и вздыхает. А потом, не успеваю я начать прощаться, он снова заговаривает. — А Пит, — начинает он с несвойственной ему опаской, — ему теперь лучше? — Он в порядке, — Мои слова только отчасти правда. Пита никогда не будет до конца в порядке. Но мне вовсе не хочется говорить об этом Гейлу. — Капитолийские врачи творят чудеса. — И вы теперь с ним вместе? — спрашивает Гейл. Его голос спокоен, но мне-то известно. Как отчаянно он жаждет получить ответ. Слышу, как он перекладывает рубку и на том конце провода что-то трещит.  — Хорошо, рад за вас, — выдает он в конце концов, так и не дождавшись от меня ответа. Покопавшись в душе, я понимаю, что он все еще мне не безразличен, но я совсем не готова ему это показать. Мне не безразличен прежний Гейл, так что мне всегда будет любопытно как он поживает и что делает. Но я знаю также, что он переменился после событий, о которых лучше вслух не говорить, и что лучше нам держаться на расстоянии. Я бы и хотела скучать по нему, но скучать уже не по кому. — Прощай, Гейл, — говорю я низким приятным голосом в телефонную трубку, зная, что больше сказать мне нечего. — Прощай. Повесив трубку, я вдруг становлюсь невероятно энергичной. Не знаю, оттого ли это, что мои тревоги и напряжение испарились, еще ли от чего, но я вдруг начинаю расхаживать по холлу, в котором стоит телефон и снова прокручиваю в голове наш разговор. И наконец я успокаиваюсь настолько, чтобы снова подняться в спальню к Питу. И исподтишка целую его в шею, пока он не просыпается. — Доброе утро, — бормочет он игриво. — Ты ни за что не догадаешься, кто только что звонил, — говорю я и немедленно завоевываю его внимание. Сон с него как рукой сняло. Он приподнимается на локте. — Неужто Гейл Хоторн? И я сбитая с толку, вынуждена признать: — Ладно, допустим, не так уж сложно было догадаться.  — Меня обещали с ним связать, — ворчит Пит. — И что он сказал? Я могла бы драматично разыграть перед Питом наш разговор в лицах, но я решаю изложить только главное:  — Он сказал, что они могли бы установить, чьи это было бомбы, исследовав останки детей на наличие химических веществ, — пересказывая я жуткую суть нашей беседы. Глаза Пита чуть не лезут на лоб. — Но я сказала «нет», — заканчиваю я, прежде чем это может случиться. Он медленно кивает, стараясь все как следует осмыслить, несмотря на утреннюю сонливость.  — Мы найдем другой способ, — заключает он.  —  Нет, Пит, не будем мы ничего искать, — стараюсь выразиться не очень грубо, но замечаю, что все-таки его задела. — Надо прекратить поиски. Пока мы говорили, я поняла, что этим уже никому не поможешь. — Разве не лучше будет знать точно? — в его вопросе звучит больше беспокойства обо мне, чем желания вызнать всю правду о том, что случилось на Круглой площади. У меня вдруг начинает так першить в горле, что мне ужасно жаль, что на прикроватном столике нет стакана с водой. Мне тяжело признаться Питу в своих чувствах, но я осознаю, что он должен о них узнать.  — Мне никогда не хотелось быть с Гейлом, не он был мне нужен, — и я обхватываю его руками, твердо цепляясь за его шею. И медленно целую его в губы. — Мне нужен ты. В мгновение ока Пит отвечает на это признание без слов, и не успеваю я опомниться, как он уже прижал меня к себе и страстно, грубовато целует, пробуждая все те дикие чувства, что я испытала на пике нашей ссоры. Потом я снова оказываюсь на спине, а он лихорадочно целует каждый обнаженный участок моей кожи. И прежде чем полностью отдаться инстинктам, Пит шепчем мне еще один, последний раз:  — Всегда.