A Christmas Carol Berlin Style - Рождественская песнь по-берлински

Еще через три с лишним года... август... - Тебе точно нужно уезжать? Может, все-таки, передумаешь? - спросил Том. Сегодня утром, как и многие дни до этого, я лежал на его плече в его постели. Он пальцами теребили мои длинные черные волосы. - Нет. Я уже все давно решил. Еще три года назад. Ты же знаешь. Через неделю учеба в университете начнется. - Я не мог избавиться от тяжести в сердце. Хотя надежды на положительный ответ у меня не было, я все же в очередной раз спросил: - Может ты передумаешь? - Ты же знаешь, что я не могу. Семейный бизнес, - сухо пояснил мне он то, что я и так уже знал. То, что за последние месяцы было высечено в моих мозгах. И куда подевался тот парень, который те же три года назад бредил тем, чтобы уехать в столицу вместе со мной и покорить ее, наконец, начать жить, как будто все, что он делал до этого - а делал он многое - этим словом назвать было нельзя? Тот парень, который готов был бросить обеспеченность, спокойствие и устоявшийся мир в деревне, и обменять их на безграничные возможности? В конце концов, где был мой Том, который всегда был со мной, как часть меня? Больше его не было. Как только мы успели окончить школу, отец Тома начал вводить его в курс дел их бизнеса, приносившего семье Трюмперов баснословный по меркам маленького городка, да и не только, доход, уже на протяжении века. Хозяйственный магазин, аптека, мясная лавка и даже маленькая типография, и, думаю, еще много того, о чем мне не поведали, стали наследством друга, не позволявшим ему жить в соответствии с его желаниями. Том не мог уехать со мной, оставить семью и свои обязательства перед ней. Точнее, он так решил. - Но твои родители же к тебе никогда не совались! Я не понимаю, почему сейчас ты слушаешься их мнения? - раздраженно выпалил я, сев в кровати. - Теперь, видимо, настало мое время отдавать долги, - почти шепотом сказал он. - Почему ты не можешь плюнуть на все это и просто уехать?! Ведь в Берлине столько возможностей. А здесь что? Проклятый Лойтше из любого всю жизнь высосет. - Только не из меня. Ты же знаешь, что я выживу. У меня это наследственное. - Он еле заметно улыбнулся. - Как знаешь. - Я отшвырнул покрывало и, встав с постели, отправился в душ. За спиной я только услышал его громкий тяжелый вздох. В Лойтше для меня не было ничего наследственного. Я провел здесь больше шести лет, и единственное, что за все время стало мне дорогим в этой депрессивной деревне, был Том. От всего остального я готов был убежать хоть вчера. Жаль, что то единственное дорогое я был не в силах взять с собой. Но и остаться я тоже был не в силах. Для меня здесь не было перспектив. За лето я прекрасно понял, что у Тома было совершенно отличное от меня будущее, уже готовая распланированная за него жизнь. А мне нужно было заботиться о себе. Том уже сполна и весьма отменно исполнил роль моего опекуна в жестокой реальности. Я стоял над раскрытыми чемоданами в моей малюсенькой спальне с обшарпанными стенами, в краске которых смутно угадывался отвратительный грязно-оливковый оттенок. У меня так руки и не дошли за все время их перекрасить. Зачем? Я же здесь почти не жил. А теперь я уезжал. Три часа назад я оставил Тома в его особняке, сухо и кратко попрощавшись. Я просто сказал: "пока". Я даже не обнял его и не поцеловал. Я на него злился за то, что он так безропотно отказался от нашей общей мечты уехать в столицу, что он снова бросал меня. А может, мне просто было трудно попрощаться по-человечески. Шумно вздохнув, я глазами пробежался по содержимому двух чемоданов, которые сейчас хранили в себе всю мою жизнь, и захлопнул крышки. Я защелкнул замки и, в последний раз оглядев опостылевшую, как будто чужую, комнату, вышел в коридор. - Билл, ты уже уезжаешь? - услышал я голос мамы из кухни. - Да! Скоро автобус. Не могу опаздывать. Я не успел пройти мимо, как мать вышла из кухни ко мне навстречу и вынудила меня так некстати остановиться. С ней мне тоже было прощаться трудно. - Сын, ты уверен в том, что делаешь? - Мам, ну не начинай опять, - проныл я. - Ты же знаешь, что у меня скоро учеба. Я же так старался в школе все эти годы не для того, чтобы торчать в этой деревне, а чтобы добиться государственной стипендии, получить образование и хорошую работу. Мать смотрела на меня, как будто я сказанным ответил совершенно на какой-то другой вопрос, чем тот, который задала она. Спустя несколько долгих секунд, она все-таки сказала: - Хорошо. Жизнь твоя и тебе ее жить. - Ладно, мам. Я побежал. - Хотелось прервать неудобный момент откровений. - Ты, что же, мать не поцелуешь? - с укором спросила она, когда я попытался пройти мимо нее к входной двери. Я сделал шаг в ее сторону, поставил чемоданы и, как-то неловко обвив вокруг нее руки, поцеловал в щеку. - Все, я опаздываю. Ты же хочешь, чтобы к тебе на Рождество приехал не кто-нибудь, а дизайнер интерьеров. - Ну, без этого совсем никак, - с улыбкой сказала мама, отпуская меня. Я устремился к двери и, когда открыл ее, увидел перед собой Тома. Все-таки мне не удалось улизнуть от него. И зачем он только все усложнял? - Добрый день, Фрау Каулитц, - крикнул он матери через мое плече. А мне он сказал: - Пойдем, покурим. - Блин, я опоздаю, - бросил я в надежде отвязаться и захлопнул за собой дверь. - Я тебя до станции на машине подвезу, а, если хочешь, могу и до Берлина. Тут ехать-то два часа. - До Берлина было бы слишком, - сказал я, таща чемоданы от дома к тротуару по подъездной дорожке, и избегал смотреть на следующего рядом со мной Тома. Я поднес багаж к машине друга и поставил рядом. Я знал, что если я смог отказаться от его предложения подвести меня до столицы, то от того, чтобы подбросить меня до автобусной станции, у меня отмазаться не получится. - На. - Он протянул мне открытую пачку сигарет, помог прикурить, а потом и сам сунул сигарету в рот. Мы стояли, прислонившись пятыми точками к багажнику его новой темно-синей Audi А6, подаренной ему родителями год назад на восемнадцатилетие. Я не знал, что сказать. Выпустить на волю истинные чувства было бы слишком больно. Поэтому я решил сказать что-нибудь тупое. А то стоять так в напряженной тишине, от которой, казалось, сам воздух был наэлектризован, как перед грозой, становилось тяжело. Было душно и трудно дышать. - Ты приехал, чтобы меня подвезти? - спросил я, выпуская дым. - Ты же знаешь, зачем я приехал. Зачем спрашивать? - Том положил ладонь поверх моей свободной руки, которой я опирался о багажник. - Мы с тобой не попрощались. - Ну, я же сказал "пока", - пытался я оправдаться. Снова тупо. Пальцы Тома сжались вокруг моих: - А ты думаешь, что этого достаточно? - Том оттолкнулся от багажника и встал лицом ко мне. Я упорно продолжал смотреть в сторону. Вдруг он дернул меня за руку на себя, а другой рукой вытащил еще не до конца докуренную сигарету из второй моей руки и отшвырнул ее в сторону. Том притянул меня к себе и поднял мой подбородок, заставив посмотреть на него. Теперь мы стояли, глядя прямо друг на друга, глаза в глаза. Слова были бы лишними. Мы молчали, наверное пытаясь выразить взглядами все то, что не могло быть сказано. Я не мог сказать, как буду скучать на новом месте и не почему и не по кому, кроме Тома. Не мог облечь в слова то, как вся эта ситуация разрывала меня напополам. То, как я люблю смотреть в его бездонные карие глаза. Как я буду мучиться без его взглядов, таких, как сейчас, простых, мягких, открытых, но при этом исполненных только нам известного смысла. Том наклонился, и его губы коснулись моих. Мимолетно, буквально на секунду, как крылья бабочки, перепорхнувшей на другой цветок. Потом он обнял меня крепко-крепко. Казалось, что ребра не выдержат давления. Он уткнулся носом в мою шею. Его лицо затерялось в прядях моих волос. - Обещай, что приедешь на Рождество. Ты же знаешь, я не вынесу предков один. - Том снова смотрел на меня в упор, продолжая стискивать меня в сильном ободе рук. - Знаю. Обязательно приеду. И на Новый год останусь. Я же не могу тебя оставить на растерзание родичам. Хотя, оба мы знали, что совсем не в этом дело. И я знал, что, как только заселюсь в общежитие, начну считать дни до того, как смогу вернуться сюда, в свою рождественскую сказку, в уют дома Трюмперов и в теплые объятья Тома. - Ладно, поехали, - решил я подвести итог нашей незапланированной встречи. Мы сели в машину и по пути до автостанции больше не сказали ни слова. А я всю дорогу размышлял. О том, где же был теперь я. Тот, который жил безвылазно в доме Трюмперов и уже не из-за того, что скучал по отцу и по прошлому, а из-за того, что не мыслил жизни без Тома. Где был я, который год назад и не подумал бы соглашаться уехать куда-нибудь, зная, что Том не поедет. Наверное, тот парень просто вырос, и ему нужно было основательно изменить что-то в жизни, вдохнуть шумный воздух столицы, добиться чего-то своего. Ведь не мог я провести всю жизнь в чужом особняке. Нужно было зарабатывать на жизнь самому. Просто пришло время принимать трудные решения. Но не все так плохо. Я ведь буду приезжать. На Рождество и не только. Когда мы подъехали, автобус уже был на месте, и в него загружались пассажиры. И хорошо. А то еще одного мучительного прощания мое ноющее сердце не вынесло бы. Мы быстро поцеловались. Том выпустил мою руку из своей и помог забрать чемоданы из багажника. Я, не оглянувшись, сел в автобус. И минут через пять поехал навстречу новому этапу моей жизни, в надежде на то, что он будет оптимистичным. Я буду ждать рождественских каникул - встречи с Томом. Что еще я могу? Автобус увозил меня на Восток. Попрощаться с другом было самым тяжелым, что мне пришлось сделать за последние годы, с тех пор, как развелись родители. А вот сказать "прощай" Лойтше было проще простого.