Мишкина повесть (рабочее)

И это светлое и чистое, радостное и звонкое чувство, которое было у взрослого Мишки к юному курсанту-навигатору Воронцову, чуть не растоптала и не размазала слоем нечистот по взлетно-посадочной площадке ЛУФовская психологиня Лиса-Остер. С апреля по май начальство распределяло курсантов на летнюю каторгу, то есть на летние практические отработки, собирало команды и решало, в какую бы задницу поглубже эти команды запихать. Поэтому вызов к Черной Лисе — штатному психологу — Мишку не удивил, но и не обрадовал. Та любила засунуть свой хитрый пронырливый нос и ногтистые цепкие пальчики поглубже в душу и там во всю поковыряться. „А что вы почувствовали, когда ваши родители развелись? А когда отец женился повторно? А ваше настойчивое стремление стать первым? Вы ревнуете мать к брату? Вы любите своего брата?“ Ладно хоть она Мишке тыкать перестала, а то на первом курсе пыталась. „Миша, ты же понимаешь, что я твой друг?“ „С такими друзьями врагов не надо!“ — Мишка тогда это чуть вслух не сказал. Как вынесет решение, что надо снизить учебные и психологические нагрузки, так и выведут курсанта на грань отчисления недобором обязательной программы: „Вам эту практическую работу психолог запретила, но без нее перевод на следующий курс невозможен. Предлагаем сменить специальность. У интендантов этот тест не проводится“. Тогда как раз все Летное гудело, что одного пилота вот так из-за „жалости Остер“ на четвертый с третьего не перевели. Пришлось ему еще несколько практик по атмосферке сдавать, чтоб только пилотом остаться, пусть и не космолетчиком, но хоть не бухгалтером сидеть, чужие скафандры пересчитывать, а летать, хотя б не выше стратосферы. В общем, ничего хорошего от психологини курсант не ждал и ждать не мог, но страха не испытывал. Страх Лиса чуяла похлеще матерого хищника и уж тогда, пока до костей жертву не облагает, — не выпустит. — Здравствуйте, Логин! — хищно улыбнулась Мишке Черная Лиса. — Надеюсь, вы рады нашей встрече. И, надеюсь, догадываетесь о ее причине. — Меня полностью устраивает экипаж с предыдущей практики, но и против смены команды я не возражаю. — Это хорошо, Логин. Ваша предварительная готовность сработаться с любым предложенным составом, это — хорошо. Психологическая гибкость. Ценно, ценно. Но я бы хотела с вами о другом побеседовать. Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Располагайтесь с удобствами. Мишка б предпочел нормальный стул ее низким пуфикам, глубоким креслам и диванам, с которых и сразу не встанешь, и сидя чувствуешь себя перевернутым на спину бронзовиком. Но сел, даже сделал вид, что расслабился, не давая себе воли так же развалиться и внутренне. — Скажите, Логин, вы хорошо знаете курсанта Воронцова? Мишка разом подобрался и подтянулся. Даже будто шпагу под рукой ощутил. — Что вам от него надо? — Мне? — неискренне удивилась Остер. — Мне ничего от этого мальчика не надо. А вот что надо вам, Логин? — Что вы имеете в виду? — Ну как что… Мальчик безусловно слабомаскулинен. С заметной задержкой развития вторичных половых признаков, ярко выраженного астенического телосложения и даже довольно смазлив. И на фоне этого ваша с ним дружба, явно окрашенная вашим физическим превосходством, выраженным в покровительстве, опеке и контроле. Логин, вы отдаете себе отчет, что ему всего семнадцать лет? Вам, как взрослому двадцатилетнему человеку, не стыдно пользоваться тем, что в силу возраста и большего опыта, вы оказываетесь авторитетом у вчерашних подростков? Мишка поперхнулся воздухом и только глаза выпучил. — Вы отгоняете от юноши представительниц противоположного пола, мешая завязать нормальные репродуктивные гетеросвязи, получить нормальный сексуальный опыт… И вам не кажется это слишком эгоистичным, курсант Логин? Подчинять чужую жизнь своим сексуальным девиациям — это подло! Не то чтоб Мишка никогда не задумывался о своей потребности в „Альке“ в таком ключе. Пообщавшись с Остер, любой в своей нормальности усомнится. И Мишка внутренне боялся, что есть в его навязчивом стремлении найти в живом человеке мальчишку из детской книжки некий эротический подтекст. Сам себя стыдил, когда за рыжим подглядывал в бассейне и спортзале. Разные мысли в голову лезли, что все это неправильно, и понять это можно… гадко понять! Как если б Мишка тайком в раздевалку к девочкам подсмотреть попытался — подло и бесчестно. И не потому что что-то новое б там Мишка увидел. Невинным стыдливцем он не был. Просто непорядочно смотреть то, что тебе не показывают. Хотя Мишка за Дениской не в раздевалке поглядывал, но червячок сомнения грыз. Было. Или, когда на предмет синяков осматривал после одной стычки — девчонок неудачно в город провожал, нарвались на пьяную компанию, полиция быстро подтянулась, но рыжика немножко потрепали. Мишку девчонки напугали, расписав все так, что он в Денискино „да нормально все“ не поверил и, затащив к себе в комнату, потребовал снять комбез и ребра показать. Тоже ведь были потом гадкие и подленькие мыслишки, что он захотел голым парнем полюбоваться, а не синяки посмотреть, неверно расценив привычное рыжее упрямство и скрытность, и не любовь быть в центре внимания, как попытку скрыть травму и не выдать болевой рефлекс. Свежих побоев он тогда на рыжем не нашел, но под задранной майкой на спине увидел полосы шрамов — „Как от кнута!“ — заставившие вспомнить „Капитана Блада“ и „Хижину дяди Тома“. Мишку накрыло черной и душной ненавистью к людям из прошлого рыжего. От того, как стыдливо и торопливо Дениска прятал спину и взгляд, вывернувшись из-под рук, отступив и одеваясь, Мишке стало совсем гадостно и погано. Тогда ему, и правда, очень хотелось обнять парня и прижать к себе, закрыть руками. Заслонить собой, но для этого надо было метнуться в прошлое и подставить свою спину вместо его под кнут прокопченного на жарком южном солнце надсмотрщика, с белыми оскаленными в злой усмешке зубами. Почему-то Мишкино воображение отказывалось рисовать другие ситуации, когда человека могут хлестать вот так — по спине, до крови. Хотя разум отчетливо понимал, что было это не в далеком мифическом и книжном девятнадцатом веке, что его „Алька“ не пришелец из времен колонизации всей Земли европейцами, а современник, и было не где-то в дикой Америке, а… От виноватого и смущенного взгляда рыжего Мишке становилось совсем плохо. Хотелось заорать: „Гады! Гады! Сволочи!“ — и броситься на кого-нибудь, только бросаться было не на кого. Рядом был только рыжий, затягивающий ремень на комбинезоне и расправляющий складки формы. А Мишка стоял, опустив руки, и тупо смотрел в стену. Потом он себя ругал именно за то, что мог подумать обо всей этой ситуации рыжий. Все же в двадцать втором веке, когда старший парень раздевает младшего, а потом столбенеет от вида „некрасивости“… Неприличное должно было прилезть в голову в первую очередь. Мишке, который полночи не мог уснуть, пялясь в потолок на своей верхней койке, какие только гадости в голову не лезли. И то, о чем сейчас говорила Черная Лиса — тоже. Сильнее всего был страх, что рыжий мог такое про Мишку подумать. Но тот вроде бы вел себя как обычно. И Мишка решил, что тот не выдумал себе того, чего Мишка боялся. Слабее, но ядовитее — страх, что повод так думать у Дениски есть. Мишка даже решил проверить себя — не на „Альке“, естественно, — сходить в заведение быстрых и профессиональных свиданий и заказать обслуживание не от девушки. Но тянул. Почему-то при попытке себе это представить воображалась исключительно невозбуждающая, костлявая и волосатая задница, которая либо пердела, либо срала. И даже утренняя эрекция резко сникала — стоило задуматься о том, что в себе и с собой, наконец, надо разобраться. — Ваше настойчивое увлечение фаллической символикой, все эти кии и шпаги, тоже говорят о многом, — продолжала гнуть свое сволочь-Остер. — Вы чересчур стремитесь продемонстрировать свою мужественность, курсант Логин. Никогда не отступать, никому не уступать и вечно быть первым — это хороший девиз для вымышленных героев и придуманных друзей детства. Вам определенно пора из него вырасти и уж точно не довлеть при помощи этих своих деструктивных фантазий над менее развитыми младшими товарищами. Я прекрасно понимаю истоки ваших комплексов — успешный и властный отец и бросившая вас мать — веский повод для мизогинии и увлечения гомосексуальной романтикой, в том числе, и даже — особенно, в платоническом аспекте. Но вы ведь не станете отрицать, что воображали своего друга спящим возле вас. Мишку жгло лютой ненавистью от такого понимания его страсти к фехтованию. Для него шпага была всегда символом чести в бою и в жизни, и смешать это в одну кучу с физиологией, ему даже в голову не приходило. К тому же голос Черной Лисы превращал слова в нечто грязное и пошлое. «А большая часть космических кораблей вытянутой формой ей тоже мужские половые органы напоминает? А та, что не мужские — женские? И мать его не бросала. Просто Темыч был младше и больше Мишки нуждался в маме, а Мишка тогда уже в школу пошел, к классу привык, с ребятами подружился. А называть рыжика „менее развитым“ — это вообще надо рухнуть с купола и мозги стеклянным червям скормить! Да его лучшим даже второкурсники считают. Это он преподавателям может мозги дурить, сколько влезет, а не своим! Сама она дура неразвитая, озабоченная!» — если б не привычка фехтовальщика и бильярдиста сдерживать свои эмоции, оценивать противника хладнокровно, не вестись на провокации и не терять головы, Мишка б уже стоял посреди кабинета и орал все это вслух. Но последняя фраза Остер била в точку. Мишка Альку спящим возле себя воображал и часто. В детстве и подростком представлял, как они спят где-нибудь в лесах или в прериях, постелив один плащ на землю, а другим укрывшись. И рядом потрескивает костер, переступают копытами кони. И Алька спит доверчиво прижавшись спиной к Мишке, дышит глубоко и ровно, а Мишка дремлет вполглаза, и под рукой у него шпага и пистолеты. А утром они с Алькой проснутся, накинут плащи, поправят шпаги у поясов, оседлают коней и помчаться дальше по пыльным дорогам. Или это Алька спит у костра, завернувшись в плащ и положив под голову седло, а Мишка сидит рядом со шпагой на коленях и не спит, вглядывается в ночь, караулит. Или они — два бойца на каком-нибудь заснеженном фронте, какой-нибудь мировой и укрываются на двоих одной серой шинелью, и Алька спит, положив голову Мишке на локоть, а Мишка обнимает его, слушает дыхание, немножко сиплое, согревает друга собой и прислушивается к ночи, чтоб коварный враг не застал врасплох. Мишка и рыжего Дениску в своей кровати легко мог представить. Сейчас. И даже представил. В своей кровати, в своей комнате, в отцовском доме. Укрытым мягким пушистым пледом в коричневую клетку и свернувшимся вокруг любимой Мишкиной крысы-подушки, обнимающим ее… И предельно ясно понял, что будет при этом чувствовать, — спокойствие, полное и абсолютное спокойствие и безмятежность. Потому что у него дома с этим рыжим обормотом точно ничего не произойдет и не случится. И он не выскочит „до ангара бегом по-быстрому“ с растяпой-одногруппником, забывшем в катере планшет, в наружние минус полсотни по Цельсию в одной куртке, без нормального термокостюма или скафандра, рискуя обморозиться, если вдруг задержатся у двери ангара или у входа в купол, как случилось совсем недавно. Первокурсники попались дежурившему в ангаре технику-третьекурснику и тот, выругав их, нажаловался по комму Мишке. И Мишка топающе-хлопающую парочку у выхода из-под купола встретил. И начавшие белеть уши надрал от души. Он вообще как-то вдруг окончательно и бесповоротно разобрался в себе и своих чувствах и во всех этих фаллических символах. И, когда речь Черной Лисы Остер пошла на второй круг, упирая на Мишкину ревность, Мишка Логин точно знал, что рыжий Дениска, его Алька, может спокойно строить свою личную жизнь с кем захочет: с девушкой, с парнем, и как захочет, а он — Мишка — будет рад счастью друга и болезненно, как собственное разочарование, воспримет его любовную неудачу. Но вот чему в этом вопросе не место, так это любопытным посторонним. Поэтому, давая выход всей накопленной за монолог психологини ярости, Мишка Логин на самом деле был спокоен и собран, как во время поединка на дорожке. Он встал с кресла точно рассчитанным движением и, шагнув к психологине, прижал ее к стене, и занес ладонь для удара. — Вы — мерзкое, низкое и похотливое существо. Мерящее других людей сообразно своим пошлым вымыслам, фантазиям и низменным инстинктам. Незнакомое с такими понятиями как честь, благородство и дружба, — глядя сверху вниз на Черную Лису, проговорил Мишка. — Вы можете написать мне какую угодно характеристику. Настоять на моем отчислении и вообще сделать со мной все, что вам заблагорассудится. Но если вы посмеете пристать со своими инсинуациями к Воронцову… Я найду способ заставить вас пожалеть об этом. И ничто, и никто меня не остановит. И да. Не будь вы женщиной, я бы залепил вам пощечину, — Мишка опустил руку. — Дискриминируете, Логин? — Черная Лиса яростно сверкнула глазами и усмехнулась. — Ценю. Женщин вообще. Но вас конкретно — презираю. — Сколько пафоса, курсант Логин! Сколько дешевого детского пафоса! Просто цирк и театр! — Это для вас это пафос и цирк. А для меня принципы жизни и чести. И Воронцова, я вам не прощу! — Смешно, Логин, — Остер, пользуясь тем, что Мишка ее отпустил и отошел к двери, уселась в кресло, откинулась на спинку и закинула ногу на ногу. — Секс есть базовая потребность для человека, животный инстинкт. Так же, как потребление пищи, жажда, сон, потребность своевременно испражняться. И ваша попытка замаскировать свою девиацию базовой потребности выспренними речами смешна и нелепа. — Может быть для вас, госпожа штатный психолог, жизнь и сводится к отправлению естественных потребностей: жрать, спать и гадить. Но нормальные люди имеют другие базовые ценности жизни. И защита друзей от лжи, грязи и пошлости в них входит, — Мишка чувствовал себя на удивление спокойно. — Не трогайте Воронцова! Я вас предупредил. Мишка развернулся на каблуках и вышел из кабинета Черной Лисы, беззвучно прикрыв за собой дверь. После, гоняя по дорожке голограмму соперника, понял, что, во-первых, действительно свернет шею Остер, наплевав на законы и здравый смысл, если она начнет доставать теми же вопросами Воронцова. Во-вторых, получит корочку пилота, даже если перед этим придется отбыть срок на рудниках, а потом удрать с планеты и сменить гражданство, в-третьих, что если все обойдется, то он купит себе шпагу, максимально похожую на настоящую, и будет всегда носить при себе этот „фаллический символ“, как напоминание об одномерных идиотах и идиотках. Рыжего Лиса все же дернула почти перед самой практикой и пытала больше часа, но, как удалось выцарапать из него Мишке, докапывалась до отношений с родителями, а не о сексуальных предпочтениях. Для самого Мишки скандал и конфликт с психологиней, на удивление, обошелся без последствий. Если не считать этим летнюю практику на ассенизаторе с напарником в лице Исами, и пятый курс, проведенный на страшной старой развалюхе, которая ломалась и чинилась больше, чем летала.