Досчитай до пяти

За каждым твоим вдохом, За каждым твоим движением, За каждым нарушенным тобою обещанием, За каждым твоим шагом Я буду наблюдать.

      Скорее выхожу из школы, чтобы она меня не заметила. Пересекаю школьный двор, попутно прощаясь с одноклассниками, и прячусь за густыми кустами. Почему я здесь? Хороший вопрос. Если честно, я задаю себе его каждый день, когда после уроков, сломя голову, несусь сюда, в своё «укрытие». Когда это стало привычкой? Думаю, лет пять назад, когда я точно понял, что Китнисс Эвердин — моя судьба. Громко звучит, не правда ли!? Но мечты не могут быть громкими, так? Так. Каждый день, невзирая на погоду я прячусь здесь, высматривая девушку. Она изменилась за последние годы.       Когда я впервые увидел Китнисс, нам было по пять лет, и она пела так прекрасно, что я точно знал одну-единственную вещь, — ничто не заставит меня разлюбить её. Никогда. А потом произошёл тот ужасный случай в шахте, когда погиб её отец. И улыбка пропала с лица Китнисс. Больше она не улыбалась, что пугало и расстраивало меня. Мне было безумно жаль её отца, всю семью Эвердинов, мне всегда хотелось как-то подбодрить Китнисс, помочь ей. Но как, я не знал.       А потом появился он, Гейл. Я, конечно же, слышал о нём, ни раз видел в коридорах или кафетерии, но никогда не говорил с ним. За Хоторном бегали почти все девчонки школы, но он выбрал её, мою Китнисс. Уж не знаю, были ли у них какие-то чувства или есть до сих пор, но она улыбается только рядом с ним. Я видел это, когда однажды они вместе возвращались домой, а я, как обычно, следил за девушкой. Тогда я жутко приревновал Китнисс к Хоторну, да и сейчас ревную, видя их вместе.       Но самое забавное в том, что единственный раз, когда мы посмотрели друг другу в глаза, — был днём, когда я отдал ей хлеб. Почему-то мне кажется, что Китнисс уже и забыла об этом, но я, наверное, никогда не забуду. Она была такая худая, замерзшая и несчастная, мне хотелось помочь ей. Но как, я, опять же, не знал. Поэтому и свалил эту булку хлеба. Это было просто. Было не до последствий, не до упрёков от матери. Меня это не волновало, только здоровье этой девчонки.

За каждым твоим движением, За каждой нарушенной тобою клятвой, За каждой твоей фальшивой улыбкой, За каждым твоим капризом Я буду наблюдать.

      И вот Китнисс выходит из школы. Её волосы как всегда заплетены в косу, перекинутую через плечо, в руках она несет сумку с учебниками, которая на вид весит больше, чем самый большой мешок муки. Как она может таскать такую тяжесть? Неизвестно. Порой хочется выбежать из укрытия и помочь ей, но что-то останавливает. Наверное, здравый смысл. Вот зачем я ей? Кто я, собственно, такой? Мальчишка, который однажды поделился с ней хлебом? Не думаю, что она помнит.       Девушка проходит мимо меня, смешиваясь с потоком учеников, идущих в Шлак, шахтёрский район Двенадцатого. Я бываю там, наверное, даже чаще, чем дома. Всё кажется привычным и знакомым. Я как всегда пробираюсь сквозь кусты, следую за ней по всем улочкам, потом миную Шлак и прячусь за большим дубом неподалеку от её дома... Но сегодня что-то не так. Она, будто, что-то слышит или чувствует, поворачивает голову в сторону моего «укрытия», и я едва ли успеваю отбежать чуть дальше, чем всегда.       Китнисс прожигает кусты взглядом серых глаз, а потом, встряхнув головой, идёт дальше. Сначала её путь привычный, повторяющийся изо дня в день. Но потом, буквально за пару метров до начала Шлака, Китнисс резко сворачивает в город. Меня это удивляет, но несмотря ни на что я следую за ней, как верный охранник.       Спустя какое-то время я понимаю, куда направляется Китнисс. Пекарня. Именно этим путём я всегда возвращаюсь домой: иногда петляю во дворах, иногда выхожу на главную улицу. Но зачем ей туда? Неужели девушка заметила меня и решила пожаловаться кому-нибудь, что я слежу за ней? Нет, она не могла! Отбрасываю эти мысли, наблюдая за Китнисс.       Девушка подходит к витрине пекарни и что-то пристально рассматривает. Мне начинает казаться, что это просто игра воображения, но стоит открыть глаза и я вновь вижу её. Это не мираж. Китнисс достаёт из кармана монетки, пересчитывает их и убирает их обратно. Видимо, она хотела что-то купить, но... ей не хватило денег. Я ужасаюсь, вновь вспоминая её лицо тогда, пару лет назад. В будущем Китнисс не будет голодать. Я не позволю ей. Сделаю всё, что в моих силах, чтобы девушка никогда не вспоминала это ужасное слово.

Разве ты не видишь, Что ты — моя, И как мое израненное сердце болит с каждым твоим шагом?

      Простояв еще какое-то время рядом с витриной, Китнисс шагает обратно в Шлак. Она идёт быстро, словно куда-то опаздывает. Наверное, пойдёт на охоту с... Хоторном. Как же я хочу верить, что она не испытывает к нему никаких чувств. Глупо так думать, да и неправильно, но я не могу иначе. Каждая её охота приносит только грусть, ведь там она с ним. А после они всегда заходят в пекарню, и Китнисс продаёт белок моему отцу. Всё время, что она там, я скрываюсь за дверью. Когда же мне хватит смелости выйти и взглянуть в её глаза? Никогда. Смогу ли я признаться в чувствах к ней? Не знаю.       Дойдя до своего дома, Китнисс ещё раз оглядывается, осматривает всё вокруг зорким глазом охотника, и скрывается за дверью. Я перевожу дыхание и выхожу из-за дуба. На Двенадцатый уже опускаются сумерки, что означает одно, — мне попадёт от матери за долгое отсутствие. Скорее бегу домой, чтобы ни Китнисс, ни кто-либо ещё не увидел меня здесь, в Шлаке. По общепринятым понятиям городским жителям нечего делать в Шлаке. Тем более мне. Тем более сегодня. Ведь завтра Жатва...