Досчитай до пяти

      

Не отрекаются, любя, Ведь жизнь кончается не завтра, Я перестану ждать тебя, А ты придёшь совсем внезапно, Не отрекаются, любя.

      Прошло уже три года, но я жду. Жду, как, наверное, никто не ждал прежде. Каждый день провожу перед окном, выходящем на ворота Деревни Победителей. Жду, когда ты, держа в руках походный ранец, пересечешь арку и направишься к нашему дому. Наверное, увидев тебя, я заплачу. Или упаду в обморок. Или умру прямо там, у этого окна. А наша девочка так и не поймёт, почему мама лежит на полу, а домой заходит неизвестный дяденька.       Да, наша девочка уже совсем большая. Она смотрит на меня своими огромными голубыми глазами, обнимает за шею и часто-часто спрашивает: «Мама, а где папа?». И я рассказываю ей, как я давно-давно жила в Тринадцатом дистрикте, беременная ею, а папа, когда выздоровел, отправился на войну, точнее, на революцию. А потом меня отправили домой, в Двенадцатый, где я живу с ней и дедушкой Хеймитчем, про папу мы ничего не слышали давно. Малышка плачет, смахивая слёзы пухленькими ручонками, и повторяет: «Папа, папа, папа...», и так до бесконечности. Это даже было её первым словом. Обычно, первое слово любого ребёнка — «мама», но Лили сначала произнесла «папа», а уже потом и «мама». Малышка скучает по папе, как и я.

А ты придёшь когда темно, Когда в окно ударит вьюга, Когда припомнишь, как давно Не согревали мы друг друга, Да, ты придёшь когда темно.

      Укладываю Лили спать и сажусь перед окном, завернувшись в тёплый плед, который мама когда-то купила в Котле. В самом начале он был нежно-жёлтого цвета, а сейчас напоминает, скорее, светло-грязно-коричневый. Наверное, стоит его постирать, но я не отважусь сделать это, ведь он до сих пор, кажется, хранит твой запах. Ты не был здесь три года, но чудесным образом здесь всё напоминает мне о тебе, Пит.       Не помню момента, когда начала говорить с Питом в своих мыслях. Наверное, когда узнала, что беременна. Это было в Тринадцатом. Меня отправили туда сразу после того, как я взорвала Арену на Квартальной бойне. Пита спасти не удалось, его забрал Капитолий. Я прожила там несколько месяцев, не ведая, почему мне так плохо и почему я быстро набираю вес. Всё время ссылалась на противные каши Тринадцатого, но мама не поддержала мою версию и заставила сдать анализы. Они показали, что я беременна. Беременна от Пита. Эта новость стала точкой невозврата. Кажется, еще вчера я была обычной Китнисс Эвердин, победительницей Голодных игр, а уже сегодня во мне растёт новая жизнь, частичка меня и Пита.       А потом, через пару месяцев, когда мой живот стал больше, Пита спасли и доставили в Тринадцатый. Меня к нему в палату не пустили, позволили лишь наблюдать за ним через стекло. Оказалось, его накачали ядом ос-убийц, и он считает меня самым худшим человеком на свете. Врачи не хотели навредить ни мне, ни малышке. Поэтому я ежедневно приходила к стеклу у его палаты, садилась к нему спиной и рассказывала о своей жизни, поглаживая округлившийся живот.

И так захочешь теплоты Не полюбившейся когда-то, Что переждать не сможешь ты Трёх человек у автомата, Вот как захочешь теплоты.

      Когда у меня был срок в восемь с половиной месяцев, Пита избавили от большей доли яда в организме. Он смог произносить моё имя, не круша всё рядом с собой. И тогда меня пустили к нему. Я зашла в белую палату, которую видела каждый день через стекло, и, осторожно держась за живот, присела на кровать. Увидев меня, Пит долго-долго разглядывал мою фигуру, а потом заявил, что это не его ребёнок. Я уверяла его, что малышка наша, но он ничего не хотел слышать. Повторял, что я забеременела не от него. Но, приходя к нему каждый день, я уверила Пита, что малышка — его. И как он был счастлив. Он каждый день старался проводить с нами, даже упросил отпускать его из больничного отсека. Пит приходил в мою комнату и долго-долго гладил мой живот, нашёптывая малышке разные сказки, которые слышал от отца. Даже имя мы выбрали вместе. Лили.       А потом, узнав об излечении Пита, президент Койн отправила его на революцию, которую я, каким-то образом, начала. После приезда в Тринадцатый, я снималась в нескольких агит-роликах, но когда все узнали о беременности, отказались от этой затеи. Да и я не особо рвалась в бой. Было страшно чувствовать в себе новую жизнь, но я успокаивала себе тем, что она — частичка Пита. Меня же Койн отослала обратно в Двенадцатый, приставив ко мне охрану и Хеймитча. Мы впятером вернулись домой, а Пит ушёл воевать за дело безжалостной Революции.       Я давно не слышала о нём новостей, но упорно ждала его каждый день, сидя у окна. Ждала, ждала, ждала, ждала, будто от этого зависела моя жизнь. На самом деле, так оно и было. Пока Лили спала, я всегда могла поддаться воспоминаниям, которые хранила глубоко в душе. Я могла плакать, кричать, зажимая рот ладонью и стискивая зубы, я могла быть той, которой я не была при дочери. Я могла быть скорбящей вдовой.

За это можно всё отдать, И до того я в это верю, Что трудно мне тебя не ждать Весь день, не отходя от двери, За это можно всё отдать.

      Открываю глаза, прогоняя сон. Слышу чьи-то шаги по крыльцу, выглядываю в окно, но не вижу Пита, идущего от арки. Мотаю головой, внушая себе, что это ведение. Но тут слышится тихий, но настойчивый стук в дверь. Тук-тук, тук-тук... Беру в руку толстенную книгу, лежащею под ногами, и иду, обмотавшись пледом, к двери. Стук не прекращается, разносясь эхом по первому этажу дома. Тук-тук, тук-тук...       Отпираю дверь, замахиваюсь книгой, но замираю... Пит. Вот, он тут, стоит в полумраке, держа к руках походный ранец. На его голове какая-то странная фуражка, на нём еще военная форма, но он...живой. И здесь. Сейчас. Рядом со мной. В пяти метрах. В трёх метрах. В метре. Вот она, та самая точка невозврата. Ещё одна. — Живой, — шепчу, скорее, не ему, а себе, чтобы убедиться в этих словах. — Живой. — Китнисс, — он улыбается своей безумно тёплой и красивой улыбкой, — я здесь, я дома!       Провожу рукой по его плечу, поднимаюсь к лицу и осторожно, боясь, что всё обратиться в прах, касаюсь кончиками пальцев его щеки. Он тёплый, такой родной, привычный...мой. — Ты вернулся, — ещё один шепот в пустоту. На глаза наворачиваются слёзы, а подбородок начинает дёргаться. — Вернулся.

Не отрекаются, любя, Ведь жизнь кончается не завтра, Я перестану ждать тебя, А ты придёшь совсем внезапно, Не отрекаются, любя.

      Пит ставит рюкзак на землю и обнимает меня, отрывает от пола, кружит, а я плачу, смеюсь, пытаюсь поцеловать его. Наверное, счастье и выглядит так. — Здравствуй, — наконец произносит он. — Здравствуй, — размазываю слёзы по щекам, прикрывая рот рукой. — Проходи в дом, скорее!       Миновав порог, Пит закрывает дверь, разувается и снимает фуражку. Кладёт её на стол и оглядывает дом, словно ищет в нём что-то давно позабытое. Я смотрю на него, влюбляясь заново в каждую его черту: яркие глаза, тёплую улыбку, соломенные волосы, ямочку на подбородке. Он весь здесь, но всё же есть что-то, чего не было раньше: он стал взрослее. Война меняет людей, Китнисс, часто повторял Хеймитч. И был прав. — Мам? — сонный голосок с лестницы. — Ты где? — Я на кухне, милая, — выглядываю, чтобы она разглядела меня. — Мы тебя разбудили? — Мы? — Иди сюда. — Это наша дочь? — шепчет ошарашенный Пит, и я киваю. Он открывает рот, а потом закрывает его, не найдя, что сказать. — Я могу... — Конечно, — улыбаюсь ему.       Через минуту на кухню заходит наша заспанная девочка, тянущая за собой плюшевого зайца. Она потирает глаза кулачками и зевает, жмуря глазки. Она застывает, увидев Пита, и роняет на пол игрушку. — Солнышко, — присаживаюсь возле неё на колени, смахивая со лба прядку каштановых волос, — это папа, он вернулся к нам.       Девочка испуганно смотрит на него, а потом переводит взгляд на меня. Я киваю ей, подтверждая сказанные слова. Лили вновь смотрит на папа растерянно, но потом она становится серьёзной. — Ты наш папа? — Да, — отвечает Пит, и его лицо искажается нечеловеческой болью. — Ты вернулся к нам? — получив утвердительный кивок, она задаёт вопрос, от которого моё сердце болезненно сжимается: — Ты больше не бросишь нас с мамой? — Никогда.       Кивнув, подумав пару мгновений, Лили улыбается и уверенно идёт к Питу, который заключает её в объятия. Она жмётся к нему, а он что-то шепчет ей, заставляя девочку улыбаться и часто-часто кивать. Я смотрю на двух самых дорогих мне людей и не могу сдержать слёз. Вот бы запечатлеть этот момент, сделать какую-нибудь фотографию или что-то в этом роде, чтобы просто помнить этот день.       Пит привлекает меня в объятия, и я прижимаюсь к нему, вдыхая такой привычный аромат. Даже сейчас от него пахнет солнечным светом и...домом. — Я так люблю вас, — шепчет он, покрывая поцелуями моё лицо. — И мы тебя, папочка, — хихикает Лили. — Люблю, — вторю я.       «Всегда», одними губами шепчет Пит, и я киваю, принимая его клятву. Всегда.