Подари мне счастье

      Чанёль привязывается к Бэкхёну, так же, как и Бэкхён привязывается к Чанёлю, чувствуя его альфой, созданным для него. Это — аксиома. Вот только оба, в частности Чанёль, слишком глупы и боязливы к этим чувствам, чтобы принять их. Чанёль — человек, порой отказывающийся принимать действительность, и часто уходит в себя, живёт фантазиями, хоть и понимает, что делает из себя психически неполноценного человека, не дай Бог, с шизофренией. И он, возможно, любил бы Бэкхёна, если бы на сто процентов был уверен, что тот будет с ним до конца и не оставит. Чанёль верит Бэкхёну, и может положиться, вот только страх берёт верх, и он ничего поделать с этим не может.       Чанёль боится, когда чувствует, как его сердце окутывается теплом от прикосновений и слов поддержки от омеги. Он боится, что Бэкхён, пленяющий Чанёля, растопит ледяной покров его сердца, и оно будет принадлежать ему. Тогда он может и разбить его, а Ёль просто не удержится перед смертью. Давно она зовёт его и тянет костлявые лапы.       Утром после ночи вместе они стыдятся смотреть друг другу в глаза. А всё потому, что с наступлением освежающего утра и с пришествием глубокой ночи они меняются по отношению друг другу, и им кажется, они могут быть так искренни вместе именно ночью. Хотя, кто знает, что может быть дальше, и что может выйти из этого. Чанёль нежно касается Бэкхёна и шепчет слова, от которых сам краснеет не меньше, но только когда они вместе. И всё-таки, есть между ними что-то, подобно истинным. Чанёль не ждал своего омегу, как Бэкхён, не был фанатом, а Бэкхён всё своё подростковое время потратил на поиски. Но знал ли он, что это так разочарует его? Чанёль практически не думал об истинных, но как неожиданно появлялись эти мысли в его голове, так же неожиданно и исчезали. Ему плевать на это с высокой колокольни, главное, чтобы его омега был верным и домовитым, по крайней мере, который может отличить блины от оладий. Ну или жестяную кастрюлю от железной.       Чанёль и Бэкхён резко подрываются со звонком будильника, одеваются и по очереди принимают душ. Точнее… Бэкхён, прикрываясь простыней и оставляя Чанёля полностью обнажённым на кровати, быстро хватает свои вещи и запирается в ванной. Там же принимает душ, умывается, снова шипит от боли в пояснице и одевается, а Чанёль в это время готов на потолок взобраться, словно бес, ибо жутко хочет в туалет. Но Бэкхён выходит до того, как Чанёль подумывает справить нужду в раковине. В крайнем случае, в цветок. Когда Бён выходит, Ёль почти на цыпочках идёт в ванную комнату, не забыв взять в охапку вещи: всего-то повседневные футболку и джинсы. В абсолютной тишине они добираются до больницы, даже не пообедав, потому что просто невозможно! Молчание настолько напрягает и доставляет ещё большую неловкость, что хочется матом ругаться. Оба хотят начать разговор, но боятся. Глупые Ёль и Бён. Когда Чанёль, всё-таки собрав всё своё хилое мужество в кулак, желает Бэкхёну уже в больнице удачного дня, но огорчается, поскольку со стороны врача лишь безразличный кивок, словно на «отъебись», после чего он смывается так быстро, что теряется. Тогда, Чанёль жалеет, что проронил слово в накаленной обстановке. А может, сам Бэкхён не желал разговаривать? Или просто боялся. Чанёлю же всё равно.

***

      А Чанёль ведь, придя в палату, всю плешь сонному Чонину проел. Откровенничал, как альфа с альфой.       — Чонин, ты можешь не спать хотя бы в тот момент, когда я рассказываю тебе то, что действительно важно для меня?       Чонин кивает, но Чанёлю не особо верится, что его глаза открыты, хотя полностью он быть уверен не может.       — Как тебе не надоедает вечно быть в горизонтальном положении?       — Могу спать стоя.       — Сколько можно спать?       — Не знаю, — пожав плечами, обнимая подушку и ложась на живот, Чонин зевает, подобно маленькому взбудораженному котёнку. — Когда спишь, ты не можешь быть по-настоящему печальным или по-настоящему счастливым. Наверное поэтому я так люблю спать, — парень переворачивается на другой бок, взъерошив волосы. — А ещё в больнице больно скучно.             Чанёль задумывается совсем об ином, взяв слова Чонина, словно цитату. А можно ли проводить с Бэкхёном ночи, страстные и нежные. Касаться так, как не сможет коснуться кто-то другой, и оправдывать самому себе это тем, что он просто счастлив в это время? Совсем не называя любовью, потому что Чанёль несколько тревожится таких громких слов, как любовь между ними. Он часто рассказывает Чонину о Бэкхёне, в основном все их разговоры только о нём.       Чонин потерпел неудачу как альфа, когда, перебрав много-много омег, понял, что всё не то, они не те, никто из них. О провалах и многочисленного количества омег история Чонина умолчит. Он просто устал от них, их образного поведения и истерик, потому-то и считает, что лучше побудет один какое-то время. Глядишь, любовь нагрянет к нему нежданно-негаданно. А Чанёль не всегда может разобраться в том, что испытывает к кому-либо. Когда Чонин спрашивает его о чувствах к Бэкхёну, любит ли он его, он не может уверенно заявить, что испытывает к нему любовь, но и симпатией это уже не назовешь. Он не может ответить даже себе. Когда Ёль касается Бэкхёна, по его телу бежит дрожь, будто током пронзающая всё тело, а сердце сжимается. Он боится причинить боль ему, его телу, а если и причинит — самому будет не менее больно. Чанёль не знает, почему ему хочется холить и лелеять Бэкхёна, как нежный цветок. Хочется защищать, ограждая от ужасного мира, глупых людей. Бэкхён раним, с ним нельзя обращаться грубо, — заверял бы Чанёль день ото дня. Бэкхёна хочется любить, — вот что бы сказал Ёль с уверенностью. Любить и трахать.

***

      Вечер уже подходит к концу, а тёмная, глубокая ночь окунёт город с минуты на минуту. Ночь наступает слишком быстро, а день тянулся невероятно медленно, особенно для Бэкхёна. Снова он бесится только от того, что не может выбросить Чанёля из своей головы, и если утром он нисколько не жалел о ночи, проведенной с Ёлем, то сейчас чувствует некие сомнения. На кой чёрт он вообще пригласил его к себе, да ещё и отдался? И теперь Чанёль неизвестно что подумает о нём. Бэкхён твёрдо решает прекращать играть в эти игры, и больше подобных откровенностей или близости между ними точно не будет. Бэкхён так сказал…       Он не хочет привязываться и чувствовать боль потом, но без боли в жизни ведь никак. Боль помогает нам двигаться дальше; люди часто слишком пассивны, чтобы двигаться вперёд, без боли не будет и движения. То, через что прошли Бэкхён и Чанёль, что стало с их чувствами, совсем не значит, что их жизни закончены. Просто есть два вида боли: боль, которая ломает нас, и боль, которая меняет нас. После Кёнсу, причинившего боль, Чанёль сломлен, разбит. А после предательства и одиночества Бэкхён стал сильнее, он менялся, менялся ради себя и для себя, своего будущего, он просто стал покалеченной душой, скрытой под демонстративным фанатизмом медицины, хотя чистый характер Бёна не делает из него серьёзного зануду-врача, совсем даже наоборот. Чанёль слаб и раним, но это не значит, что сильный омега Бэкхён не может влюбиться в него и дышать лишь им.       У Ёля голова болит прокручивать одни и те же мысли, словно какое-то колесо Дьявола. День за днем, час за часом, минута за минутой, и каждая секунда приносит некие страдания и щемление в груди. Может Чанёль теряет симпатию к Бэкхёну, и это переходит в… любовь? Это его и пугает. Любовь, любовь к Бэкхёну, любовь между ними. В случае их романа или отношений, после расставания Бён сможет легко забыть Ёля, и не такое забывал. А забудет ли Ёль? Спорный вопрос, что он продолжит существовать, чёртов суицидник.       Ему просто нужно сменить обстановку и пройтись по больнице. Сидеть (точнее лежать) ежедневно и смотреть на одни и те же стены, дверь, потолок, яркое окно и вечно лежащего Чонина рядом утомляет до тошноты. Поэтому он и выходит из палаты, бродит по полупустому коридору, подобно приведению. Но кто же знал, что голова Бэкхёна занята Чанёлем, и он сходит с ума от мыслей, поэтому сам решает походить по больнице, но из мыслей Пака всё равно не выпускает. Это глупо, так понимают оба, думать друг о друге, но не решаясь просто поговорить, как взрослые люди. Они смотрят друг на друга влюблёнными глазами, это может заметить даже ребёнок.       И хоть они, к их счастью, ни разу не встретились, пока бродили по коридорам, когда за пределами больницы наступает тьма, Чанёль решает поступить как настоящий альфа — решает сделать первый шаг. С Бэкхёном нужно поговорить о том, что происходит между ними, не бегать же вечно, прячась друг от друга. Чанёль не может на все сто быть уверен, что у них больше ничего никогда не будет, омега сам соблазняет того одним только своим видом, а инстинкты лишь дают о себе знать. Ну чё вы паритесь, сейчас мужик всё разрулит. Вот только осмелится взять в кулак свои яйца и обязательно разрулит. Он решается тогда, когда постепенно подходит к концу рабочий день, но зная Бёна. Он весь ещё в работе, тут и гадать не надо.       Но Ёлю стоит только выйти из палаты и увидеть Бэкхёна, ярко улыбающегося и провожающего коллегу-врача из ординаторской, как становится ссыкотно, и он со скоростью ракеты забегает обратно, а Чонин на кровати недовольно хмурится от шума и плотнее укутывается.       — Наглые нынче люди пошли, даже спать не дадут! А уже ночь, между прочим!       Нет, Чанёль действительно ссыкует. Да, именно ссыкует появляться перед врачом. Ему неловко и очень-очень стыдно. Ну вот что он скажет, оказавшись перед ним? Извинится за то, что оттрахал два раза? О чём они будут разговаривать? Он хотел поговорить с ним, даже не обдумав диалог. Уж лучше он вновь возьмет в кулак яйца Бэкхёна, свои он пока не готов.       Зато Бэкхён свои яйца готов взять всегда. Ну… почти. Перед Чанёлем ему часто бывает неловко, и он готов сгореть от стыда и смущения, но в отличие от альфы, точно не будет бегать вокруг да около, наберётся смелости и пусть сквозь землю провалится, но обязательно поговорит. Наверное, именно поэтому, когда ему надоедает торчать в ординаторской, изучая собственные грамоты и читая уже прочитанные книги, справочники и энциклопедии о медицине, он едва не бомбит. Бэкхён, каким бы стеснительным или прекрасным ни был, остаётся стервой со стажем, и иногда перегибает палку, в частности с Чанёлем.       Думая о нём, вновь и вновь, он злится, и больше ничего не остается, как спустить гнев на виновника этих мыслей. Бён нормально работать не может. У него из-за Чанёля порой невыносимые головные боли, а ещё зад зудит. Сукин сын не предохранялся два раза, и если у Бэкхёна обнаружат спид — он заколотит Пака до смерти и тот со спокойной душой отправится в ад. Да-да, именно это думал прекрасный и стеснительный Бэкхён. А вы думали в сказку попали?       Всё бы ничего, но Бёну кажется, стоит ему появиться перед Чанёлем, он и слова против него проронить не сможет. И если раньше он мог использовать в его адрес маты всего мира, то с тех пор, как альфа тает по отношению к нему, Бэкхён тоже тает.       Потому-то Чанёль и выходит из палаты за секунду до Бёна. Стоящие буквально в четырёх-пяти метрах друг от друга, они смотрят в упор, и когда последний пожилой врач, попрощавшись и поклонившись Бэкхёну, скрывается за поворотом к лифту, Чанёль начинает говорить первым, совсем непроизвольно, чем и шокирует самого себя.       — Нам нужно поговорить, да? — аккуратно спрашивает Ёль.       — Разве нам нужно было это раньше?       Бэкхён поражается себе, когда его мысль об убийстве этого альфы меняется на то, чтобы снова отдаться, а на утро оправдывать себя случайно разыгравшимися чувствами.       — Поедешь?       Ёлю объяснять ничего не надо. Он молча забегает в палату, накидывает толстовку, переодевает шорты на джинсы, обувается в кроссовки и даже расчёсывается, используя камеру в телефоне в качестве зеркала. Он даже умудряется поцеловать взъерошенного Чонина в щёчку и со скоростью света съебаться, чтобы тот с непонимающим выражением лица и словами «Что за хуйня?» с размаху не дал ему в глаз, что бы и сделал, если бы у Чанёля отсутствовали рефлекс и инстинкты альфы. Именно до такой степени радостным был Чанёль. Он думал, Бэкхён оттолкнёт его и даже не подпустит вновь, ведь сегодня он даже не заходил с банальными вопросами. Ёль пытается подавить улыбку, пока выходит из палаты, но он сделал это гораздо серьёзней, чем хотелось. Потому что Бэкхён видит на его лице строгость и сосредоточенность на чем-то. Ну да, сосредоточенность на том, чтобы не улыбаться, как умственно отсталый, ибо тогда шуточки Бэкхёна об этом начнут прогрессировать, и Чанёль умрёт со стыда. Сейчас ему ещё больше не всё равно на врача.       Слава Богам! — это было в голове каждого: и Чанёля, и Бэкхёна. Всё потому, что для обоих всё как-то плавно и слишком хорошо идёт. По дороге домой на такси они много шутили, разговаривали и делились историями, анекдотами. Они выглядят совсем как парочка, правда не как все пары. Оба ржут как ненормальные над своими же шутками, бьют друг друга в порыве смеха и вызывают от таксиста до такой степени пугливый взгляд, что они оказываются у дома Бэкхёна в два раза быстрее, обычного. Но почему-то, стоит им выйти из машины, они начинают стесняться друг друга. Ведь всё зависит от обстановки, она и создает им свою атмосферу. Доходя до подъезда и поднимаясь до квартиры, они перекидывались короткими фразами и подколами, слабо улыбаясь друг другу и большинство времени смотря в пол, а в квартире вовсе замолкли.       Бэкхён идёт на кухню и велит Чанёлю не смущаться, поудобнее расположиться. Поэтому Чанёль решает пойти к Бёну в комнату, он испытывает страх сесть куда-то, всё кажется таким чистым и важным, что ему даже по полу ходить тревожно, что там сесть.       — Ты мне «спасибо» сказать должен, что я забрал тебя из больницы, тебя бы не выпустили, не будь я врачом. Я же знаю, как тебе скучно там.       Бэкхён входит в комнату с двумя кружками кофе. Его - та, что лишь визуально кажется меньше, с крепким чёрным кофе и без сахара. А кружка Чанёля выглядит побольше, но, на самом деле, вмещает точно столько же, сколько и кружка Бэкхёна. С обычным капучино. А Чанёль действительно удивляется, как Бэкхён узнал, что он любит капучино. Не может же он и впрямь быть экстрасенсом, как часто говорит, стоит ему быть точным в чем-то.       — Ты говорил, что любишь капучино, — Бён садится в кресло и греет холодные руки о кружку, делая глоток и прикрывая глаза.       Он наслаждается теплом, постепенно заполняющим его и разрастающимся в груди, и становится жарко от этого. А Чанёль не помнит совсем, когда говорил о своей любви к кофе, они ведь ругались вечно, да и только. Сказать, что раньше они могли даже допустить мысль о нормальном общении друг к другу, — невозможно. Возможно, что Бэкхён выплеснул кофе на лицо Ёля за оскорбление, а тот кричал вслед, что ему по душе капучино.       Чанёль неуверенно тянется к своей кружке, но всё же берёт её, обжигает сначала пальцы, а потом язык, и шипит, а Бэкхён от этого смеётся над его глупостью. Поначалу им было неловко находиться друг с другом в одной комнате, дышать одним воздухом, смотреть в содержимое своих кружек, и ещё куча метафор. Оба думали о том, что было между ними. Это ведь не совместная прогулка по магазинам или свидание, у них секс был, и не один раз. Да, другие бы не заморачивались вовсе, да с удовольствием повторили бы, но это Чанёль и Бэкхён. Ёль считает: целовать чьи-то губы так же мягко, как он целовал Бэкхёна, трепетно касаться тела, сливаясь в едино и не отрывая взгляда друг от друга, — это чувства. Шлюху бы он просто грубо выпорол, не касаясь губами не единого участка кожи, а Бэкхёна нужно любить нежно.       Обстановка в комнате начинает разряжаться ближе к полуночи. Они громко смеются и кажутся хорошими друзьями. Но грусть грянет к ночи, и их разговоры становятся такими же. Они лежат на всё ещё заправленной кровати, точнее Чанёль лежит, подоткнув подбородок рукой и внимательно слушает Бэкхёна, который, приняв сидячее положение и сплетая пальцы, смотрит на альфу, изредка переводя взгляд в окно или на интерьер.       — Так значит, одиночество — это место?       — Да, — Бэкхён положительно качает головой, — и порой люди живут там годами.       Неуверенно и пару секунд думая, Чанёль аккуратно спрашивает, стараясь не задеть вопросом чувства Бёна.       — А сколько ты провел там?       — Я и не уходил оттуда. Ты сказал, что я нахожу удовольствие в одиночестве. Я человек одиночества и уединения, оно для меня жизненно необходимо. Я не люблю быть одиноким, но я зависим от него. Оно не оставляет, в то время когда от тебя может отвернуться весь мир.       Чанёль слушает с нескрываемым любопытством и каждое слово для него потрясающее. Он готов расспросить Бэкхёна о многом, но на это не хватит даже суток.       — Одиночество…       — Одиночество — это именно то состояние, когда ты устал от всего. От самого себя, когда ты болен собой, надоел сам себе; тогда хочется пойти куда-то и забыться в ком-то, но просто отсутствует тот, кому можно было бы посвятить всего себя.       Чанёль глубоко задумывается и не отводит взгляда от Бэкхёна, воспринимая во внимание любое его слово. Он не моргает и не дышит, смотря в глубокие глаза омеги, а слова его заседают в памяти Ёля.       — Чанёль, — Бэкхён смотрит в упор на парня, не отводя взгляда, даже когда эльфийские уши краснеют от столь пронзительного взгляда, — береги в себе нежность.       — Что ты имеешь в виду?       — Просто не будь грубым. Люби и не предавай.       — Зачем мне быть грубым? — Чанёль подсаживается рядом. — Я не вижу смысла в этом, — он придвигается ближе, тем самым сокращая расстояние между ними, а Бёну неловко от отсутствия личного пространства. — Нежности мало сейчас, и я рад, что она есть во мне, что грубость я проявляю редко. По крайней мере, стараюсь сдерживаться.       Ещё немного и Ёль нависает над Бэкхёном. От него не ускользает несколько возмущённый взгляд и розовые щёки омеги, но он продолжает говорить, не сводя взгляд с лица и изучая каждую его эмоцию.       — Тебе хочется нежности? Смелее, я же не груб с тобой, Бэкхённи!       Нежности… Бэкхёну хочется нежности. Именно от Чанёля. Ведь именно Чанёль был нежен с Бёном, и именно нежного Чанёля хочется видеть рядом с собой, но он слишком стеснителен, чтобы признаться в том, что влюблен.       — Почему ты продолжаешь делать это?       — Но тебе ведь нравится.       Ёль наклоняется и покрывает лёгкими ленивыми поцелуями шею, а Бэкхён в это время задерживает дыхание. Ему нравится, но он не может сказать. Нужно делать вид, что ему всё равно, что ему безразличен Ёль, но кого он пытается обмануть? Самого себя, и Чанёля — того, кто, кажется за пару дней выучил Бэкхёна и знает о нём и его настоящих чувствах больше, чем он сам. Он сплетает свои пальцы и пальцы Бёна, образуя замок, продолжая целовать шею. Он не чувствует сопротивления, поэтому обнимает и посасывает кожу на шее, оставляя засос. Только тогда, чуть дёрнувшись, Бэкхён томно выдыхает и нехотя отстраняется, убирая его руки.       — Прекрати.       — Глупый, — Чанёль хватает омегу за запястье, когда тот собирается встать с кровати. Утыкаясь в его шею, он полной грудью вдыхает запах, сладкий, но не приторный. Пак хочет касаться нежного тела Бэкхёна, бархатной бледной кожи и чувствительной спины, от прикосновений к которой он мякнет и возбуждается так, что готов отдаться даже бомжу. Серьёзно, наркоману ведь отдался.       — Почему ты уходишь? Ты не хочешь?       — Просто не надо, — Бён убирает руки альфы, но начинает учащенно дышать, когда чувствует сильные руки на своей спине. И тут то понимает, что попал.       Бэкхён ничего не делает и даже не говорит, он слишком расслаблен. Так, что его тело немеет от прикосновений, а в глотке пересыхает. Ёль заводит руку под футболку; стоит коснуться подушечками пальцев кожи спины, она мгновенно покрывается мурашками и становится гусиной, он проводит пальцем по линии позвоночника и мягко надавливает на каждую косточку, пересчитывая их, а Бён дрожит и хнычет.       — Чанёль, не надо, пожалуйста.       Ёль победно ухмыляется и напевает над ухом Бэкхёна глубоким басом.       — Ты шепчешь мне, — приподнимает футболку, касаясь губами выпирающей лопатки, — твоё тело зовёт к себе, Бэкхённи.       Чанёль целует каждый участок кожи спины, а у Бёна разум затуманен; ему хочется альфу, но он же твердо решил, что больше ничего не будет, зачем это портить? Он поджимает плечи и едва сдерживается, чтобы не простонать, для Чанёля это будет стартовым рычагом.       — Я так много думаю о тебе, — Ёль томно дышит от подступающего возбуждения, и его руки скользят по узкой талии. — Для меня всё, что я вижу — это ты, Бэкхён-а. Почему ты противишься?       Бэкхён молчит, но позволяет уложить себя на спину и снять футболку, он смущённо покусывает губы, потому что всё ещё неловко. Он не сопротивляется, когда Чанёль нависает над ним и целует губы, но на поцелуй всё же не отвечает. Ему не хочется показаться тем, кто может так просто быть в таких отношениях с альфой.       — Я же нравлюсь тебе, я знаю, ты хочешь, — он целует его губы настойчивей, но ответа не получает. — Что тебя удерживает?       — То, что мы никто друг другу.       Почему-то Ёль не сомневался, что Бён думает об этом. Он знал, что Бэкхён считает их никем друг для друга, но до последнего надеялся, что он примет его всегда. По крайней мере, прошлой ночью ему казалось, что омега испытывает к нему что-то больше, чем просто симпатию. Именно поэтому Чанёль боится влюбляться в него, что он просто перестанет быть для него кем-то и уйдёт с лёгкостью. Он не понимает это поведение людей, и зачем обещать и клясться, что они проведут с Чанёлем всю жизнь, если сами потом уходят. Он это больше всего ненавидит. Как они могут обещать ему вечное? Вечную дружбу. Вечную любовь. Вечное общение, поддержку. Как они могут знать вечное. Глупые люди.       А Бён ведь не считает так, совсем. Поэтому и готов прямо сейчас накинуться на Пака, целовать каждую клеточку идеального, чуть бледного, строгого, но тёплого и родного лица, тела, провести ночь и утро с ним, только вот утром не скрываться друг от друга. Он хочет Чанёля рядом с собой везде, всегда и повсюду. Потому что, кажется, он влюблён.       Ёль встает с кровати, а Бэкхён мгновенно хватает его за запястье, но не надеется, что удержит.       — Ладно. Тогда я уйду, что мне делать рядом с тем, кто мне никто.       Глядя на серьезное лицо Ёля глаза Бэкхёна окутывают слезы. Он боится разрыдаться и потерять самого близкого человека для себя, для своей души. Для одинокой души. Так нельзя, ему надо выглядеть сильным, нельзя плакать на пустом месте, Чанёль не дурак чтобы уходить от Бёна или серьёзно ссориться с ним, но для омеги даже самые незначительные его слова решающие.       — Что? Что ты смотришь?       — Я не пущу.       — Я же никто.       — Ты дурак! — Бэкхён хныкает, впервые, перед Чанёлем, и он действительно удивляется. Он просто пошутил, но не знал, что тот воспримет всё так. Бён обнимает ноги Чанёля, но прижимается щекой совсем не к тому, к чему нужно. Хотя, очень даже к тому, и задача Ёля сейчас — не слушать всхлипывания парня и слова о прощении или о том, что он глупый омега, думающий атрофированным мозгом. Ёль закатывает глаза и старается не возбудиться, чуть похлопывая и поглаживая того по спине. Как он будет выглядеть со стояком, в то время как Бэкхён, сидя на кровати на коленях и моля о прощении, прижимается щекой к его паху и крутит головой, тем самым потираясь, а Чанёль скулит от этого.       — Всё-всё! — Чанёль машет головой и спешит сесть на кровать, взяв руки Бэкхёна в свои. Он смотрит на влажные дорожки на щеках омеги и слипшиеся от влажности реснички, сжимая маленькие ладони в своих. — Ты только не говори больше так, — он прячет омегу в объятьях, зарываясь носом в светлую макушку. — Я… я рядом.       Чанёль прикрывает глаза. Он не это хотел сказать. Ему нужно было признаться сейчас во влюблённости к Бэкхёну, но он слишком труслив, и в его голове идёт борьба за любовь и их отношения. Те, что есть сейчас, он боится всё испортить, и Бэкхён боится. Что потом будет с ними? Поэтому, правда очень важна, всегда нужно успеть сказать правду.       Чанёль берёт лицо омеги в руки и поднимает его, смотря в глаза, он боится за собственное сердце, ударяющееся о рёбра, с такой тревогой и волнением оно стучит.       — Бэкхён, пойми, что ты мне нравишься. И, наверное, больше, чем просто нравишься… Я больше не хочу привязываться или трогать кого-то другого, чтобы не забыть твои прикосновения или слова, у меня нет влечения к другим, у меня есть желание к тебе! Ты для меня намного важнее, чем ты думаешь. Я странный человек, потому что я скучаю и хочу тебя, но мне трудно в этом признаться. Ты говоришь, что жизнь дана нам для познания прекрасного, но для этого придётся пройти через страдания, чтобы найти кого-то по-настоящему важного в подходящий момент. Бэкхённи, но я ведь прошел через страдания и познал прекрасное. Прекрасное — это ты! И дай Бог, чтобы мне никогда не пришлось думать о ком-нибудь столько же, сколько я думаю о тебе.       Чанёль смотрит в глаза Бёна, наполненные слезами, и сглатывает. Он боится что его рёбра сломаются от стука сердца, а лёгкие не циркулируют воздух последние пятнадцать минут. Он смотрит на обильные капли слёз, капающие из глаз Бэкхёна, и чувствует боль от негодования. Ему стоит успокоиться, когда Бэкхён накрывает ладонями его щёки и впивается в губы. Он целует страстно, жадно, пошло, сплетает языки в грязном поцелуе и садится верхом на бёдра. Оба постанывают в поцелуй, когда Бэкхён ёрзает на возбуждении, а Чанёль альфа, ненавидящий ждать. Собственно поэтому он оставляет их без одежды за минуту. Долгая прелюдия и жаркий секс. Этой ночью они не дали спать всему подъезду, зато остались довольны.       Теперь обоим интересно, изменится ли на утро их общение, и что последует дальше. Ведь Бэкхён после признания Чанёля даже слова не проронил, лишь томное, еле произнесенное «Чанёль…», стоны краткие и протяжные; а почти на рассвете сразу засыпает. Теперь только Чанёлю гадать, что Бэкхён скажет и как будет вести себя. Главное — он всё-таки взял свои яйца в кулак.